'till the fat lady sings
Oct. 10th, 2004 10:26 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
azbukivediРано или поздно это должно было случиться. Но случилось только в Марте. Лондонский Royal Opera House расторг контракт с Деборой Войт, объяснив, что певица слишком толста для новых костюмов, пошитых к премьере "Ариадны". Бесформенные туники предыдущих постановок были, по замыслу режиссёра и костюмера, заменены на сравнительно открытые вечерние платья по фигуре. Ассистент режиссёра, отвечавший за наём певческого состава, представив Мисс Войт (или она миссис?) в подобном костюме, проснулся ночью в холодном поту и с тиком на правом глазу, не унимавшимся несколько дней. Это я так думаю, потому что официальное объявление об увольнении певицы из-за толщины было беспрецедентным и породило бурю. Политкорректность против кассовых сборов, условность жанра против на глазах стареющей и уменьшающейся аудитории. Кажется, вторые победили, потому как умирающая от чахотки Виолетта, занимающая собой пол-сцены и Ленский, в которого невозможно промахнуться, успели поднадоесть всем.
По мне, так слава Богу. А пока вы не начали со мной спорить, я вам расскажу о своём впечатлении от "Федоры" в Венском Оперном Театре. Итак, Федора. Килограмм 110-135, трудно определить из зала. Лорис - очень неплохой тенор явно филиппинского или индонезийского происхождения, рост от силы 165 см, с весом совсем не густо. Поют оба великолепно - Венский Оперный это вам не хрен собачий. Обнять он её, правда, не может. Так, пол-тела обхватить, если очень постараться. Кажется, что она сейчас погладит его по голове и утешит, как сына. Выглядит их "страсть" довольно комично, но мы изо всех сил стараемся абстрагироваться от реалий, данных нам в ощущениях, и заткнуть глаза ушами. Получается неплохо аж до конца второго акта. Там, по замыслу режиссёра, Лорис должен был в порыве страсти увлечь Федору на пол, где они и предавались бы этой самой страсти (и ещё пели при этом) пока занавес медленно закрывался.
Как вы понимаете, сий молодой человек не мог свою Федору увлечь никуда даже если б разбежался. Поэтому бедный Лорис бочком-бочком подобрался к возлюбленной и мягким движением руки намекнул, что надо падать. Со страстью не пошутишь. Опираясь на совершенно случайно оказавшееся под рукой кресло, Федора медленно и тяжело села, потом вытянула ноги, потом легла, а пылкий влюблённый кое-как пристроился сверху. Они поют о любви. Пошёл занавес.
- Сейчас он свалится с неё и сломает ногу, - шепчет муж.
- Не успеет, занавес закроется, - говорю я, начиная нервно хихикать.
Нервно потому, что занавес ползёт чертовски медленно, молодого человека жалко, петь в таком положении должно быть весьма сложно, а про музыку и воспроятие "прекрасного" уже давно никто и не вспоминает.
- Как же он должен ждать момент, когда две створки занавеса наконец сойдутся, - бормочет муж.
- Прекрати немедленно, я сейчас заржу в голос.
После 30-ти секунд, показавшихся вечностью, занавес наконец закрывается. Публика аплодирует, я давлюсь от хохота. Певцы долго не выходят на бис - поднимают Федору, я так понимаю. Третий акт смотреть было сложно - любовная сцена торчала в сознании, как заноза на причинном месте, и меня то и дело опять начинал душить смех. В конце третьего акта она должна была умереть у него на руках. Обидно, либретто подкачало. Вот если бы ОН должен был умереть у неё на руках, тогда сцена бы ещё работала, а так ей пришлось опять долго и тяжело падать - на этот раз на кушетку - ему горестно обнимать ближайшую половину её тела, а нам всем ждать, аплодируя, когда Федору в очередной раз поднимут и выведут кланяться. Подозреваю, что Джордано, когда писал музыку, рассчитывал на иной эффект.
А по приезду в Бостон я пожаловалась другу, что даже в условном искусстве есть предел условностям. На что он мне поведал историю про постановку "Турандот" в Парижском Оперном Театре. Там музыку тоже было сложно воспринимать, на этот раз по причине беспокойства за мебель. Турандот стоять долго не могла, и всё норовила сесть. По крайней мере одному зрителю - с другими не общалась - всё время казалось, что стул или кресло вот-вот рухнут, и у него всё сжималось в груди. Вот так со сжатой грудью и просидел весь спектакль, усиленно пытаясь сообразить в те минуты, когда грудь могла дышать свободно, почему столько мужчин готовы были идти на смерть ради дамы, представляющей нешуточную угрозу семейному мебельному гарнитуру.
А если серьёзно, то устанавливать голливудские стандарты в оперном театре никто не предлагает. Но и над публикой издеваться совершенно не обязательно. Если бы мы воспринимали оперу только ушами, не было бы нужды ходить в театр - купи диск и слушай. Но слух лишь один из органов чувств, и в одиночку ему порой скучно. Вот тут на помощь и приходит ЗРЕЛИЩЕ, то, ради чего мы за большие деньги покупаем билеты. С одним маленьким но: зрение должно помогать слуху, а не наоборот. В любом искусстве, даже условном.
По мне, так слава Богу. А пока вы не начали со мной спорить, я вам расскажу о своём впечатлении от "Федоры" в Венском Оперном Театре. Итак, Федора. Килограмм 110-135, трудно определить из зала. Лорис - очень неплохой тенор явно филиппинского или индонезийского происхождения, рост от силы 165 см, с весом совсем не густо. Поют оба великолепно - Венский Оперный это вам не хрен собачий. Обнять он её, правда, не может. Так, пол-тела обхватить, если очень постараться. Кажется, что она сейчас погладит его по голове и утешит, как сына. Выглядит их "страсть" довольно комично, но мы изо всех сил стараемся абстрагироваться от реалий, данных нам в ощущениях, и заткнуть глаза ушами. Получается неплохо аж до конца второго акта. Там, по замыслу режиссёра, Лорис должен был в порыве страсти увлечь Федору на пол, где они и предавались бы этой самой страсти (и ещё пели при этом) пока занавес медленно закрывался.
Как вы понимаете, сий молодой человек не мог свою Федору увлечь никуда даже если б разбежался. Поэтому бедный Лорис бочком-бочком подобрался к возлюбленной и мягким движением руки намекнул, что надо падать. Со страстью не пошутишь. Опираясь на совершенно случайно оказавшееся под рукой кресло, Федора медленно и тяжело села, потом вытянула ноги, потом легла, а пылкий влюблённый кое-как пристроился сверху. Они поют о любви. Пошёл занавес.
- Сейчас он свалится с неё и сломает ногу, - шепчет муж.
- Не успеет, занавес закроется, - говорю я, начиная нервно хихикать.
Нервно потому, что занавес ползёт чертовски медленно, молодого человека жалко, петь в таком положении должно быть весьма сложно, а про музыку и воспроятие "прекрасного" уже давно никто и не вспоминает.
- Как же он должен ждать момент, когда две створки занавеса наконец сойдутся, - бормочет муж.
- Прекрати немедленно, я сейчас заржу в голос.
После 30-ти секунд, показавшихся вечностью, занавес наконец закрывается. Публика аплодирует, я давлюсь от хохота. Певцы долго не выходят на бис - поднимают Федору, я так понимаю. Третий акт смотреть было сложно - любовная сцена торчала в сознании, как заноза на причинном месте, и меня то и дело опять начинал душить смех. В конце третьего акта она должна была умереть у него на руках. Обидно, либретто подкачало. Вот если бы ОН должен был умереть у неё на руках, тогда сцена бы ещё работала, а так ей пришлось опять долго и тяжело падать - на этот раз на кушетку - ему горестно обнимать ближайшую половину её тела, а нам всем ждать, аплодируя, когда Федору в очередной раз поднимут и выведут кланяться. Подозреваю, что Джордано, когда писал музыку, рассчитывал на иной эффект.
А по приезду в Бостон я пожаловалась другу, что даже в условном искусстве есть предел условностям. На что он мне поведал историю про постановку "Турандот" в Парижском Оперном Театре. Там музыку тоже было сложно воспринимать, на этот раз по причине беспокойства за мебель. Турандот стоять долго не могла, и всё норовила сесть. По крайней мере одному зрителю - с другими не общалась - всё время казалось, что стул или кресло вот-вот рухнут, и у него всё сжималось в груди. Вот так со сжатой грудью и просидел весь спектакль, усиленно пытаясь сообразить в те минуты, когда грудь могла дышать свободно, почему столько мужчин готовы были идти на смерть ради дамы, представляющей нешуточную угрозу семейному мебельному гарнитуру.
А если серьёзно, то устанавливать голливудские стандарты в оперном театре никто не предлагает. Но и над публикой издеваться совершенно не обязательно. Если бы мы воспринимали оперу только ушами, не было бы нужды ходить в театр - купи диск и слушай. Но слух лишь один из органов чувств, и в одиночку ему порой скучно. Вот тут на помощь и приходит ЗРЕЛИЩЕ, то, ради чего мы за большие деньги покупаем билеты. С одним маленьким но: зрение должно помогать слуху, а не наоборот. В любом искусстве, даже условном.
