Конфискация имущества.
Apr. 5th, 2005 12:46 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
azbukivediI.
Из дома выносили вещи. Бабушка тихо плакала в углу, мама наглоталась каких-то таблеток и лежала на диване с мокрым полотенцем на голове, а он смотрел на японочку. Маленькая фарфоровая японочка, в ярком кимоно, с торчащими из красиво уложенных волос палочками, такая изящная, белоснежная, знакомая...
Юра любил с ней разговаривать. Японка была совершенно не похожа на все остальные вещи в доме, выделялась на фоне окружающего мира, была загадочной, другой. Мама рассказывaла, что дедушка привёз её из Германии, после войны. Он тогда много вещей привёз, но все куда-то подевались со временем, а японка осталась. Она сидела за стеклом на нижней полке серванта и смотрела на Юру фарфоровыми щёлочками глаз. Он никогда не брал её в руки: сначала, пока Юра был маленький, родители запрещали, а потом он как-то привык, и уже самому в голову не приходило. Не хотелось осложнять отношения. На такую красоту можно только смотреть, дотронешься – закончится сказка, исчезнет мечта. Зато с ней можно было разговаривать, рассказывать о событиях дня, делиться фантазиями, сплетничать. Прибежав домой и бросив на пол ранец, Юра первым делом шёл к японке – поговорить.
***
Да Бог его знает, зачем они поженились. Разве ребёнку расскажут? Наверное, маме пора было замуж, а папе нужна была прописка. Нервная, интеллигентная, интровертная мама и балагур, гуляка и душа компании папа – трудно было найти менее подходящих друг другу людей. Жили они ужасно, но мама считала, что ребёнку нужен отец, денег папа приносил много, не пил, не обижал, человеком был добрым и Юрку любил. А папе было всё равно – ну жена. Зачем разводиться? Когда захочет – уйдёт, когда захочет – придёт. Папа «делал бизнес», вечно что-то доставал, выбивал, в дом приходили подозрительные типы, заключались сделки, гости пили, курили, мама закатывала истерику, они все куда-то уходили... Юра плохо помнил детали. Но хорошо запомнил тот день, когда мама пришла домой и бессильно опустилась на стул. Что-то ёкнуло в сердце при одном взгляде на её невидящие глаза и дрожащие руки. Они долго шептались с бабушкой на кухне, и почему-то обе плакали. На все вопросы тринадцатилетнего Юры отвечали, что он ещё маленький, что вот вырастет, тогда ...
А вечером мама начала выносить книги. Складывала их в огромные сумки, дожидалась темноты и куда-то уходила с многокилограммовым грузом. Юра обычно не дожидался её возвращения, засыпал. Так продолжалось несколько дней, под глазами у мамы появились огромные чёрные круги, она старела на глазах, а папа куда-то пропал.
- Что-то случилось с папой, а мне не говорят, - шептал Юра фарфоровой японке, - а я уже не маленький, мне полагается знать.
Он замучил бабушку вопросами, и та, наконец, сдалась, выдавив из себя сквозь слёзы, что у папы неприятности с законом, что его теперь не будет несколько лет, а все их вещи заберут. Мама выносит старые книги и картины, принадлежащие бабушке с дедушкой – к папе они всё равно не имеют отношения, а ведь никто и разбираться не будет, всё заберут. Никому, ни в коем случае нельзя было про это рассказывать, а то маму тоже уведут. Юра всё понял и ни с кем, кроме японки, переживаниями не делился. Только очень не хватало папы – шуток его, пения по утрам, бесед о жизни. Да и маме сейчас было не до него. Друзья все куда-то разъехались на лето, и Юра коротал дни читая книги и сочиняя необыкновенные истории; целые романы писал в голове. Японка была благодарной слушательницей.
***
Пианино уже вынесли. Юра закрыл глаза. А когда открыл, жилистый мужичок, явно главный среди них, стоял перед сервантом и сверял что-то по списку в руке. «Сервиз», - подумал Юра. И действительно, мужичок открыл сервант и стал доставать чашки и блюдца. Мейсенский фарфор, тоже бабушкин. Его никуда не относили и не прятали – мама спасала только книги и картины. Взглянув ещё раз на список, мужик вдруг схватил японку и куда-то понёс.
- Неееет! Нееет! – Юра и не помнил, как оказался около мужика, ослеплённый ужасом и ненавистью.
Он отчаянно пытался выхватить японку, орал, царапался, кусался, на крик прибежали остальные двое грузчиков, оттаскивали его, он упирался руками и ногами, что-то опять кричал...
- Приструни мальца, бабка, - заорал тот, что повыше, - а то я его приструню!
***
В школе всё уже знали. Юрке сочувствовали и не приставали с расспросами, хотя и общаться особенно не порывались. Да он и сам замкнулся, ни с кем почти не разговаривал. Только Сашка, лучший друг со второго класса, продолжал приходить к Юре домой, звонил и всячески поддерживал.
- Слышь, Юр, вернётся батька твой. Я слыхал, ему пять лет всего дали. Да он уже через три дома будет, всё путём, кончай уже носом землю рыть.
- Да, спасибо, я знаю...
Юра приходил домой, бросал ранец, ложился на диван и долго, не отрываясь, смотрел на пустое место за стеклом. Пока не начинало щипать глаза. Истории больше не роились в голове, не придумывались фантастические приключения, не сочинялись повести, он даже ни о чём не думал. Просто смотрел в одну точку: пустота на нижней полке серванта отражала пустоту внутри. Совсем, совсем никаких мыслей. Юра не умел думать только для себя, он привык делиться, а делиться стало вдруг не с кем.
II.
Из дома выносили вещи. Юра равнодушно смотрел, как какие-то чужие люди забирают шкаф, где восемнадцать лет висела его одежда, кровать, на которой он спал последние десять, сервант, в котором когда-то... ладно, не будем о грустном. Пару дней поспим в спальниках, поживём, в буквальном смысле, на чемоданах, а послезавтра уже в аэропорт. Новая страна, новая жизнь, нечего ностальгировать по серванту, глупо это, в конце концов. Самое главное, картины удалось вывезти. Что бы мы все делали без папы, с его связями, блатом везде, знакомыми на таможне...
Удивительный человек, папа. Приехал, пришёл домой, выглядит точно так же, как четыре года назад, как будто и не сидел. А мама постарела лет на двадцать. Не понятно, кто из них где находился все эти годы. И снова за своё, сразу причём. Слава Богу, временя изменились, бизнесменов теперь не сажают. Вот жил бы папка в Америке, был бы миллионером, с его-то хваткой, а так...
Вот только книги не выпустили. Книги ещё прадедушкины, издания конца девятнадцатого – начала двадцатого века, с ятями. Так привычно видеть их на полке. Книжные полки, правда, уже тоже вынесли, и книги стоят стопками на полу. Юра любовно провёл рукой по корешкам, вспомнил, как лет в пятнадцать-шестнадцать часами любовался на старинные гравюры, научился этой непривычный, дореволюционной грамоте и уже довольно бегло читал, почти не замечая разницы в написании слов. Особенно он любил книгу о кораблях, с описаниями разных парусников, мачт, объяснением морских терминов, увлекательными историями про морские сражения и даже с главой о «Титанике». Юра помнил каждую страницу: он опять начал сочинять истории и приключенческие романы, читая прадедову библиотеку, oн чувствовал, как к нему возвращается вдохновение. В девятом классе Юра написал целую повесть, с кладами, пиратами и гонками на парусниках. В десятом – ещё одну, на этот раз подражание не то «Приглашению на казнь» Набокова, не то «Замку» Кафки. Мистика, борьба с системой, одиночество среди людей, теперь добавим немного романтики...
И всё под влиянием этих книг. И вот сегодня кто-то должен прийти и их забрать. Папа договорился продать все «невыездные» книги по сходной цене.
Опять какой-то приземистый, жилистый мужичок. Долго ощупывает книги, открывает, листает, бормочет что-то. На интеллигента, вроде, не очень похож. Интересно, зачем ему это? Юра берёт любимую книгу о кораблях и садится в углу, на пол. Грузчики только что вынесли кресла. Он в последний раз листает страницы, почти наизусть шепчет текст, надеясь в глубине души, что о нём забудут в суматохе, что книга останется, что потом он уговорит папу перевезти и её через одного из друзей...
- Юра! Как тебе не стыдно, - мама выхватывает книжку, - Алексей Петрович спешит, ему надо уходить.
Книга кладётся сверху на общую стопку. Вероятно, Алексей Петрович уже заплатил, потому что он подхватывает коробку с книгами, папа подхватывает вторую, и, почти столкнувшись в дверях с очередным грузчиком, тащущим куда-то торшер, они выходят из квартиры. Юра смотрит в окно: его любимая книга лежит наверху, её хорошо видно со второго этажа. Вот ящики поставили на асфальт, вот Алексей Петрович роется в карманах в поисках ключей, открывает багажник, ящики ставятся внутрь, и крышка захлопывается. Юра отходит от окна. Почему-то очень щиплет глаза.
III.
Из дома выносили вещи. Сука! Юрий еле сдерживал себя. Хотелось проломить кулаком стену. Он был спокоен до того момента, как этот маленький, юркий, мускулистый мексиканец начал снимать картину со стены. Подлинник, между прочим, цены ей нет. Бабушкина. Чёрт! Юрий изо всех сил стукнул кулаком по столу. Не помогло.
Они познакомились на последнем курсе колледжа. Джуди была девушкой яркой, практичной, хваткой, знающей себе цену. Её родители владели сетью химчисток, и она подрабатывала в одной из них с раннего детства. Теперь она училась на бухгалтера и собиралась взять в свои руки все финансовые дела фирмы. Джуди точно знала, что она будет делать через пять, десять, двадцать лет. А Юра не знал. Он изучал мировую литературу, сочинял повести и рассказы, витал в облаках и был ещё меньше приспособлен к реалиям жизни, чем его мама. Девушки приходили и уходили, пару раз он здорово влюблялся, но перегорал и опять оставался один. С Джуди было хорошо: она всё брала на себя, выбирала ресторан, снимала квартиру, занималась финансами и в высокие чувства и любовь до гроба не особо верила. Есть порядочный, симпатичный парень, которого можно прибрать к рукам, что ещё надо?
Юру такое положение вещей устраивало. Он хотел спокойно писать свои книги, а беспокоиться о квартирной плате и налоговых декларациях не хотел совсем, да и не умел. Конфликтовали они разве что по поводу полной неспособности Юрия зарабатывать деньги. Джуди нужен был помощник в бизнесе, и после колледжа Юра пошёл учиться на бухгалтера. Днём помогал жене, а вечерами писал. Они прожили вместе пять лет, а на шестом Джуди поставила ультиматум: либо женишься, либо пеняй на себя. Инерция взяла своё: меньше всего, в свои двадцать восемь лет, Юрий хотел бросать женщину, с которой было комфортно, и начинать всё сначала ради какого-то журавля в небе.
***
Ребёнок, ещё ребёнок, поглощённая бизнесом и детьми Джуди, не понимающая, какого чёрта муж что-то там кропает по вечерам, вместо того, чтобы помогать ей по дому, усталось, равнодушие, отторжение... По ночам, сидя в кабинете, Юра подолгу всматривался в грустную девушку на полотне, висящем над его столом. Вспоминал, как мама вынимала картину из рамы, бережно сворачивала в трубочку и, спрятав в кошёлку с какой-то ерундой, несла вечером к тёте Зине, чтобы бабушкину картину не нашли, не забрали. Как на стене остался гвоздь и тёмный квадрат не выцветших в этом месте обоев. Как бабушка вытаскивала гвоздь и клеила какой-то плакат на место картины, как её не слушались руки...
Как картина несколько лет пролежала у тёти Зины, пока папа не вернулся, Как её торжественно, всей семьёй водворяли на место, любовались, утирали слёзы и даже выпили за это дело. Как потом картину опять снимали, но уже не сворачивали, а раскладывали на каких-то кусках материи, прикрывали другими кусками, сверху клали ещё вещи, упаковывали всё это в чемодан и дрожащими руками передавали некому мужчине, пришедшему вечером и почти сразу исчезнувшему, взяв у отца пачку денег. И опять остался гвоздь и тёмный квадрат, только в этот раз его не завешивали, и напоминание о том, что тут когда-то висела картина, красовалось на стене до самого отъезда.
Как разворачивали её, красавицу, уже в Чикаго, и мама опять плакала, говорила, что ничего не осталось от бабушки и прадедушки, кроме этой картины, вещи конфисковали, книги не выпустили, другая картина пропала в дороге...
Это был кусочек детства. Единственный оставшийся кусочек. С ней легче писалось. С ней проще было остыть после очередного скандала с женой. Она напоминала о маме, она дарила вдохновение. С ней даже можно было разговаривать, как когда-то с японкой.
***
После развода Юрий нашёл работу в довольно крупной финансовой фирме и дописал, наконец-то, свой роман. Отношения с Джуди были плохие, во время развода она забрала себе всё, что могла и выпустила когти такой длины, что Юре стало неприятно с ней общаться. Впрочем, детей он видел часто, деньги зарабатывал неплохие, всё, что оставил жене, потихоньку себе опять прикупил и мог спокойно писать по вечерам, не выслушивая упрёков в свой адрес. У него даже появилась новая женщина. Жизнь налаживалась.
Но тут разразился крупный корпоративный скандал, финанасовая фирма, в которой работал Юрий, разорилась, и его, вместе с тысячами ему подобных, выкинули на улицу. Найти новую работу оказалось невозможным. Тем не менее, он исправно платил алименты. Сначала в ход пошли сбережения, потом кредитные карточки. Тем временем, дела у Джуди тоже шли не слишком хорошо – рецессия больно ударила по бизнесу, дети подрастали и требовали всё больше средств, личная жизнь не складывалась...
Джуди пошла в суд и затребовала повышения алиментов. Денег на адвоката у Юрия не было. Он пытался сказать, что у него нет работы, что он платит алименты из последних сбережений, что у него растёт долг на кредитной карточке, но тут адвокат Джуди заметил, что у Юрия в доме висит картина, цена которой несколько сотен тысяч, минимум. Подлинник, начало века, известный мастер.
- Это картина моей бабушки! – закричал Юрий, - мы её сюда из СССР подпольно вывозили, я не могу её продать!
Алименты ему не увеличили, но и не уменьшили. Долг рос, работы не было. А потом было банкротство, опись имущества, и Юрий, сворачивающий картину, прячущий её в рюкзак, среди каких-то свитеров и брюк, и под покровом темноты отвозящий к маме, в другой город. На белой крашеной стене в съёмной квартире не осталось никаких следов, разве что гвоздь пришлось вынуть.
Только уловки, работавшие в СССР, не проходят в США. Бывшая жена лично позвонила в банк и сообщила про картину. Адвокаты банка сказали, что обязаны описать ВСЁ имущество, и если им не предоставят картину, заведут уголовное дело. Картину пришлось водворить на место – она должна была покрыть долг и алименты на несколько лет вперёд.
***
Новая женщина Юрия, Анюта, с ужасом смотрела, как из дома её возлюбленного выносили вещи на аукцион. Как сжимались его кулаки и ходили желваки, когда снимали картину. Как он долго, невидящими глазами смотрел на гвоздь, потом резко встал и выдернул его из стены.
- Мне было довольно того, что след остался после гвоздя, - тихо не то пропела, не то прошептала Анюта.
И Юрий вдруг подумал, что, может, действительно достаточно...
Из дома выносили вещи. Бабушка тихо плакала в углу, мама наглоталась каких-то таблеток и лежала на диване с мокрым полотенцем на голове, а он смотрел на японочку. Маленькая фарфоровая японочка, в ярком кимоно, с торчащими из красиво уложенных волос палочками, такая изящная, белоснежная, знакомая...
Юра любил с ней разговаривать. Японка была совершенно не похожа на все остальные вещи в доме, выделялась на фоне окружающего мира, была загадочной, другой. Мама рассказывaла, что дедушка привёз её из Германии, после войны. Он тогда много вещей привёз, но все куда-то подевались со временем, а японка осталась. Она сидела за стеклом на нижней полке серванта и смотрела на Юру фарфоровыми щёлочками глаз. Он никогда не брал её в руки: сначала, пока Юра был маленький, родители запрещали, а потом он как-то привык, и уже самому в голову не приходило. Не хотелось осложнять отношения. На такую красоту можно только смотреть, дотронешься – закончится сказка, исчезнет мечта. Зато с ней можно было разговаривать, рассказывать о событиях дня, делиться фантазиями, сплетничать. Прибежав домой и бросив на пол ранец, Юра первым делом шёл к японке – поговорить.
***
Да Бог его знает, зачем они поженились. Разве ребёнку расскажут? Наверное, маме пора было замуж, а папе нужна была прописка. Нервная, интеллигентная, интровертная мама и балагур, гуляка и душа компании папа – трудно было найти менее подходящих друг другу людей. Жили они ужасно, но мама считала, что ребёнку нужен отец, денег папа приносил много, не пил, не обижал, человеком был добрым и Юрку любил. А папе было всё равно – ну жена. Зачем разводиться? Когда захочет – уйдёт, когда захочет – придёт. Папа «делал бизнес», вечно что-то доставал, выбивал, в дом приходили подозрительные типы, заключались сделки, гости пили, курили, мама закатывала истерику, они все куда-то уходили... Юра плохо помнил детали. Но хорошо запомнил тот день, когда мама пришла домой и бессильно опустилась на стул. Что-то ёкнуло в сердце при одном взгляде на её невидящие глаза и дрожащие руки. Они долго шептались с бабушкой на кухне, и почему-то обе плакали. На все вопросы тринадцатилетнего Юры отвечали, что он ещё маленький, что вот вырастет, тогда ...
А вечером мама начала выносить книги. Складывала их в огромные сумки, дожидалась темноты и куда-то уходила с многокилограммовым грузом. Юра обычно не дожидался её возвращения, засыпал. Так продолжалось несколько дней, под глазами у мамы появились огромные чёрные круги, она старела на глазах, а папа куда-то пропал.
- Что-то случилось с папой, а мне не говорят, - шептал Юра фарфоровой японке, - а я уже не маленький, мне полагается знать.
Он замучил бабушку вопросами, и та, наконец, сдалась, выдавив из себя сквозь слёзы, что у папы неприятности с законом, что его теперь не будет несколько лет, а все их вещи заберут. Мама выносит старые книги и картины, принадлежащие бабушке с дедушкой – к папе они всё равно не имеют отношения, а ведь никто и разбираться не будет, всё заберут. Никому, ни в коем случае нельзя было про это рассказывать, а то маму тоже уведут. Юра всё понял и ни с кем, кроме японки, переживаниями не делился. Только очень не хватало папы – шуток его, пения по утрам, бесед о жизни. Да и маме сейчас было не до него. Друзья все куда-то разъехались на лето, и Юра коротал дни читая книги и сочиняя необыкновенные истории; целые романы писал в голове. Японка была благодарной слушательницей.
***
Пианино уже вынесли. Юра закрыл глаза. А когда открыл, жилистый мужичок, явно главный среди них, стоял перед сервантом и сверял что-то по списку в руке. «Сервиз», - подумал Юра. И действительно, мужичок открыл сервант и стал доставать чашки и блюдца. Мейсенский фарфор, тоже бабушкин. Его никуда не относили и не прятали – мама спасала только книги и картины. Взглянув ещё раз на список, мужик вдруг схватил японку и куда-то понёс.
- Неееет! Нееет! – Юра и не помнил, как оказался около мужика, ослеплённый ужасом и ненавистью.
Он отчаянно пытался выхватить японку, орал, царапался, кусался, на крик прибежали остальные двое грузчиков, оттаскивали его, он упирался руками и ногами, что-то опять кричал...
- Приструни мальца, бабка, - заорал тот, что повыше, - а то я его приструню!
***
В школе всё уже знали. Юрке сочувствовали и не приставали с расспросами, хотя и общаться особенно не порывались. Да он и сам замкнулся, ни с кем почти не разговаривал. Только Сашка, лучший друг со второго класса, продолжал приходить к Юре домой, звонил и всячески поддерживал.
- Слышь, Юр, вернётся батька твой. Я слыхал, ему пять лет всего дали. Да он уже через три дома будет, всё путём, кончай уже носом землю рыть.
- Да, спасибо, я знаю...
Юра приходил домой, бросал ранец, ложился на диван и долго, не отрываясь, смотрел на пустое место за стеклом. Пока не начинало щипать глаза. Истории больше не роились в голове, не придумывались фантастические приключения, не сочинялись повести, он даже ни о чём не думал. Просто смотрел в одну точку: пустота на нижней полке серванта отражала пустоту внутри. Совсем, совсем никаких мыслей. Юра не умел думать только для себя, он привык делиться, а делиться стало вдруг не с кем.
II.
Из дома выносили вещи. Юра равнодушно смотрел, как какие-то чужие люди забирают шкаф, где восемнадцать лет висела его одежда, кровать, на которой он спал последние десять, сервант, в котором когда-то... ладно, не будем о грустном. Пару дней поспим в спальниках, поживём, в буквальном смысле, на чемоданах, а послезавтра уже в аэропорт. Новая страна, новая жизнь, нечего ностальгировать по серванту, глупо это, в конце концов. Самое главное, картины удалось вывезти. Что бы мы все делали без папы, с его связями, блатом везде, знакомыми на таможне...
Удивительный человек, папа. Приехал, пришёл домой, выглядит точно так же, как четыре года назад, как будто и не сидел. А мама постарела лет на двадцать. Не понятно, кто из них где находился все эти годы. И снова за своё, сразу причём. Слава Богу, временя изменились, бизнесменов теперь не сажают. Вот жил бы папка в Америке, был бы миллионером, с его-то хваткой, а так...
Вот только книги не выпустили. Книги ещё прадедушкины, издания конца девятнадцатого – начала двадцатого века, с ятями. Так привычно видеть их на полке. Книжные полки, правда, уже тоже вынесли, и книги стоят стопками на полу. Юра любовно провёл рукой по корешкам, вспомнил, как лет в пятнадцать-шестнадцать часами любовался на старинные гравюры, научился этой непривычный, дореволюционной грамоте и уже довольно бегло читал, почти не замечая разницы в написании слов. Особенно он любил книгу о кораблях, с описаниями разных парусников, мачт, объяснением морских терминов, увлекательными историями про морские сражения и даже с главой о «Титанике». Юра помнил каждую страницу: он опять начал сочинять истории и приключенческие романы, читая прадедову библиотеку, oн чувствовал, как к нему возвращается вдохновение. В девятом классе Юра написал целую повесть, с кладами, пиратами и гонками на парусниках. В десятом – ещё одну, на этот раз подражание не то «Приглашению на казнь» Набокова, не то «Замку» Кафки. Мистика, борьба с системой, одиночество среди людей, теперь добавим немного романтики...
И всё под влиянием этих книг. И вот сегодня кто-то должен прийти и их забрать. Папа договорился продать все «невыездные» книги по сходной цене.
Опять какой-то приземистый, жилистый мужичок. Долго ощупывает книги, открывает, листает, бормочет что-то. На интеллигента, вроде, не очень похож. Интересно, зачем ему это? Юра берёт любимую книгу о кораблях и садится в углу, на пол. Грузчики только что вынесли кресла. Он в последний раз листает страницы, почти наизусть шепчет текст, надеясь в глубине души, что о нём забудут в суматохе, что книга останется, что потом он уговорит папу перевезти и её через одного из друзей...
- Юра! Как тебе не стыдно, - мама выхватывает книжку, - Алексей Петрович спешит, ему надо уходить.
Книга кладётся сверху на общую стопку. Вероятно, Алексей Петрович уже заплатил, потому что он подхватывает коробку с книгами, папа подхватывает вторую, и, почти столкнувшись в дверях с очередным грузчиком, тащущим куда-то торшер, они выходят из квартиры. Юра смотрит в окно: его любимая книга лежит наверху, её хорошо видно со второго этажа. Вот ящики поставили на асфальт, вот Алексей Петрович роется в карманах в поисках ключей, открывает багажник, ящики ставятся внутрь, и крышка захлопывается. Юра отходит от окна. Почему-то очень щиплет глаза.
III.
Из дома выносили вещи. Сука! Юрий еле сдерживал себя. Хотелось проломить кулаком стену. Он был спокоен до того момента, как этот маленький, юркий, мускулистый мексиканец начал снимать картину со стены. Подлинник, между прочим, цены ей нет. Бабушкина. Чёрт! Юрий изо всех сил стукнул кулаком по столу. Не помогло.
Они познакомились на последнем курсе колледжа. Джуди была девушкой яркой, практичной, хваткой, знающей себе цену. Её родители владели сетью химчисток, и она подрабатывала в одной из них с раннего детства. Теперь она училась на бухгалтера и собиралась взять в свои руки все финансовые дела фирмы. Джуди точно знала, что она будет делать через пять, десять, двадцать лет. А Юра не знал. Он изучал мировую литературу, сочинял повести и рассказы, витал в облаках и был ещё меньше приспособлен к реалиям жизни, чем его мама. Девушки приходили и уходили, пару раз он здорово влюблялся, но перегорал и опять оставался один. С Джуди было хорошо: она всё брала на себя, выбирала ресторан, снимала квартиру, занималась финансами и в высокие чувства и любовь до гроба не особо верила. Есть порядочный, симпатичный парень, которого можно прибрать к рукам, что ещё надо?
Юру такое положение вещей устраивало. Он хотел спокойно писать свои книги, а беспокоиться о квартирной плате и налоговых декларациях не хотел совсем, да и не умел. Конфликтовали они разве что по поводу полной неспособности Юрия зарабатывать деньги. Джуди нужен был помощник в бизнесе, и после колледжа Юра пошёл учиться на бухгалтера. Днём помогал жене, а вечерами писал. Они прожили вместе пять лет, а на шестом Джуди поставила ультиматум: либо женишься, либо пеняй на себя. Инерция взяла своё: меньше всего, в свои двадцать восемь лет, Юрий хотел бросать женщину, с которой было комфортно, и начинать всё сначала ради какого-то журавля в небе.
***
Ребёнок, ещё ребёнок, поглощённая бизнесом и детьми Джуди, не понимающая, какого чёрта муж что-то там кропает по вечерам, вместо того, чтобы помогать ей по дому, усталось, равнодушие, отторжение... По ночам, сидя в кабинете, Юра подолгу всматривался в грустную девушку на полотне, висящем над его столом. Вспоминал, как мама вынимала картину из рамы, бережно сворачивала в трубочку и, спрятав в кошёлку с какой-то ерундой, несла вечером к тёте Зине, чтобы бабушкину картину не нашли, не забрали. Как на стене остался гвоздь и тёмный квадрат не выцветших в этом месте обоев. Как бабушка вытаскивала гвоздь и клеила какой-то плакат на место картины, как её не слушались руки...
Как картина несколько лет пролежала у тёти Зины, пока папа не вернулся, Как её торжественно, всей семьёй водворяли на место, любовались, утирали слёзы и даже выпили за это дело. Как потом картину опять снимали, но уже не сворачивали, а раскладывали на каких-то кусках материи, прикрывали другими кусками, сверху клали ещё вещи, упаковывали всё это в чемодан и дрожащими руками передавали некому мужчине, пришедшему вечером и почти сразу исчезнувшему, взяв у отца пачку денег. И опять остался гвоздь и тёмный квадрат, только в этот раз его не завешивали, и напоминание о том, что тут когда-то висела картина, красовалось на стене до самого отъезда.
Как разворачивали её, красавицу, уже в Чикаго, и мама опять плакала, говорила, что ничего не осталось от бабушки и прадедушки, кроме этой картины, вещи конфисковали, книги не выпустили, другая картина пропала в дороге...
Это был кусочек детства. Единственный оставшийся кусочек. С ней легче писалось. С ней проще было остыть после очередного скандала с женой. Она напоминала о маме, она дарила вдохновение. С ней даже можно было разговаривать, как когда-то с японкой.
***
После развода Юрий нашёл работу в довольно крупной финансовой фирме и дописал, наконец-то, свой роман. Отношения с Джуди были плохие, во время развода она забрала себе всё, что могла и выпустила когти такой длины, что Юре стало неприятно с ней общаться. Впрочем, детей он видел часто, деньги зарабатывал неплохие, всё, что оставил жене, потихоньку себе опять прикупил и мог спокойно писать по вечерам, не выслушивая упрёков в свой адрес. У него даже появилась новая женщина. Жизнь налаживалась.
Но тут разразился крупный корпоративный скандал, финанасовая фирма, в которой работал Юрий, разорилась, и его, вместе с тысячами ему подобных, выкинули на улицу. Найти новую работу оказалось невозможным. Тем не менее, он исправно платил алименты. Сначала в ход пошли сбережения, потом кредитные карточки. Тем временем, дела у Джуди тоже шли не слишком хорошо – рецессия больно ударила по бизнесу, дети подрастали и требовали всё больше средств, личная жизнь не складывалась...
Джуди пошла в суд и затребовала повышения алиментов. Денег на адвоката у Юрия не было. Он пытался сказать, что у него нет работы, что он платит алименты из последних сбережений, что у него растёт долг на кредитной карточке, но тут адвокат Джуди заметил, что у Юрия в доме висит картина, цена которой несколько сотен тысяч, минимум. Подлинник, начало века, известный мастер.
- Это картина моей бабушки! – закричал Юрий, - мы её сюда из СССР подпольно вывозили, я не могу её продать!
Алименты ему не увеличили, но и не уменьшили. Долг рос, работы не было. А потом было банкротство, опись имущества, и Юрий, сворачивающий картину, прячущий её в рюкзак, среди каких-то свитеров и брюк, и под покровом темноты отвозящий к маме, в другой город. На белой крашеной стене в съёмной квартире не осталось никаких следов, разве что гвоздь пришлось вынуть.
Только уловки, работавшие в СССР, не проходят в США. Бывшая жена лично позвонила в банк и сообщила про картину. Адвокаты банка сказали, что обязаны описать ВСЁ имущество, и если им не предоставят картину, заведут уголовное дело. Картину пришлось водворить на место – она должна была покрыть долг и алименты на несколько лет вперёд.
***
Новая женщина Юрия, Анюта, с ужасом смотрела, как из дома её возлюбленного выносили вещи на аукцион. Как сжимались его кулаки и ходили желваки, когда снимали картину. Как он долго, невидящими глазами смотрел на гвоздь, потом резко встал и выдернул его из стены.
- Мне было довольно того, что след остался после гвоздя, - тихо не то пропела, не то прошептала Анюта.
И Юрий вдруг подумал, что, может, действительно достаточно...
