![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
azbukivediЯ тогда ещё не успела привыкнуть к рождественской сказке американских пригородов: мы только две недели как приехали, и после серой Москвы 90-го года, Медфорд, маленький зачуханный городок к северу от Бостона, показался Диснейлендом.
То прыгая на одной ноге, то ковыляя, морщась от боли, я всё-таки поглядывала на светящихся снеговиков, на разноцветные огоньки, гирляндами свисающие с крыш и деревьев, на оленей, тащащих яркие санки с надутыми дедами морозами, на подсвеченных волхвов и Мадонн с Иисусами, на редкие меноры в окнах.
Рождественские огни немного отвлекали, они спасали моего мужа от надоевшего детского вопроса: «Нам ещё долго?». От нас до ближайшей больницы на здоровых-то ногах, бодрым шагом идти минимум пол часа, а на честном слове и на одной ноге по засыпанным снегом дорогах пилить час, наверное.
И проблема-то глупая, глупее некуда. Ноготь врос. В принципе, врастают они у меня с детства, слишком глубоко «посажены» - и с детства же я научилась, аккуратно поддев краешек ногтя, вырезать его из мякоти большого пальца. Потом ещё пару недель можно ходить, затем процедура повторяется. А в этот раз что-то пошло не так. То ли щипчики плохо помыла, то ли слишком много резанула, только палец распух до чудовищных размеров, сначала покраснел, потом слегка даже посинел, и болел невыносимо, превращая ходьбу в пытку. Я честно ждала, пока он сам пройдёт. Ждала день, ждала другой. Лучше не становилось. Муж и свекровь забеспокоились и предложили пойти к врачу. К какому врачу? Мы в Америке без году неделя, только что получили карточки Медикейда (страховка для бедных, если кто не знает), что делать и куда звонить понятия не имеем. В итоге выясняем две вещи: во-первых, ноги, а особенно ногти, тут лечит врач под названием podiatrist. Во-вторых, в стране рецессия, дотации на медикейд сократили, и услуги подаитриста эта страховка больше не покрывает.
Как же быть? А в ER, говорят, идите, лучше вечерочком, когда офисы врачей уже закрыты. Боль, скажите, нестерпимая, нужно срочно что-то сделать. Они помогут, вырежут, перевяжут, а медикейд оплатит.
Ну да, им там, в Брайтоне, хорошо советы давать – город, транспорт, больницы под боком. А мы в Медфорде, маленьком северном пригороде Бостона, автобус-то видим через два дня на третий, и ни один из них не ходит от нас до ближайшей больницы. Тут народ на машинах ездит, без машины в пригородах – никуда. Нет, машина у нас будет, конечно, вот ещё несколько месяцев, и она у нас будет...
А пока я, поскуливая и прихрамывая, периодически повисая на терпеливом и сочувствующем муже, тащусь на морозе в восемь часов вечера в ЕR. Наконец, мы у цели. Радости моей нет предела: господи, в тепло, на диван, задрать больную ногу, заодно задрать уставшую от двойных нагрузок здоровую, отогреться, отдохнуть, вылечиться, в конце концов. О том, что потом надо будет идти домой, я стараюсь не думать. В любом случае, домой я пойду уже вылеченной. Тётенька в приёмной смотрит на меня почему-то странно. Вросший ноготь? Медикейд? Хорошо, посидите...
Emergency Room – водосток здешнего здравоохранения, прибежище бедных, которых в обычных врачебных кабинетах либо не принимают, либо принимают с доплатой, а “emergency” - дело серьёзное, там с бедняков деньги не берут, вот и валят они, дождавшись темноты, в ER близлежащих больниц со всеми проблемами на свете, от воспаления среднего уха до всплеска задремавшей было гонорреи. В городских больницах давно к этому привыкли и даже не пытаются что-то поделать с проблемой.
Но то в городских. А мы – в Медфорде. Средний класс. Свои дома и машины. Светящиеся снеговики, разноцветные гирлянды, подстриженные газоны. В больнице – ни одного цветного лица. Белые, чопорные, похожие на ту тётку из «Полёта над гнездом кукушки», как её там, ей ещё Оскара дали. Чужииииие....
Но разве это важно? Я на диване, в тепле, могу и посидеть. Вон, по телевизору что-то про СССР показывают. Английский я ещё не шибко хорошо понимаю, то есть понимаю, если говорят МНЕ и медленно, а по телевизору лопочут со скоростью брошенного стакана – не разбери-пойми что. Зато один и тот же сюжет, много раз. Знаете, какой самый лучший способ научиться понимать американский телевизор? Смотреть CNN часами. Когда смотришь одно и то же с завидной периодичностью, то если не поймёшь с первого раза, то поймёшь с пятого, тем более, что с картинками. Вот показывают Горбачёва и Шеварднадзе. Когда я уезжала, он был ещё, кажется, министром иностранных дел. А теперь уже, вроде, нет. Или я опять прослушала? Ладно, скоро повторят сюжет...
Сюжет действительно повторяют. И ещё раз. И ещё раз. Я даже начинаю понимать, что они говорят. На часах десять, потом одиннадцать... Люди приходят и уходят, а я сижу.
Часа через три мы подходим к даме, сидящей на входе, и вежливо интересуемся, сколько ещё нужно ждать. Оглядев меня с ног до головы, дама изрекает: «Ну что ж, вы ждёте уже достаточно, скоро вас позовут.»
- Интересно, - спрашиваю я у мужа, - достаточно, это сколько?
- Не знаю, - пожимает он плечами, - может, для болей в сердце достаточно десять минут, а для вросшего ногтя – три часа.
- Но тут больше никого нет! За всё время пришло три или четыре человека, их уже давно вызвали.
- Ну откуда я знаю. Сказали «достаточно»....
Меня вызвали ещё через пол часа. Та же история: удивлённая чопорная медсестра, очередной час ожидания уже в палате на кровати. Около полуночи в комнату зашёл, наконец, врач, брезгливо взял в руку мой палец, покрутил, и изрёк:
- Воспалились ткани вокруг вросшего ногтя. Вам нечего тут делать, езжайте домой, а утром идите к подаитристу.
- Я... я не могу домой, - испугалась я, - я сюда пешком пришла, еле дошла, я обратно не дойду.
- Девушка, вам нечего делать в Emergency Room, ничего срочного тут нет, этим должен заниматься специалист по болезням ног, - на спокойном, гладко выбритом, холёном лице начало проявляться раздражение.
- Я не могу, я не пойду, я не уйду отсюда! – кажется, я уже визжала, - у меня Медикейд, он не покрывает подаитриста вашего, у меня нет машины, я не могу ходить, мне сказали, что мне тут вырежут ноготь, я не уйду, я не пойду!
Я остновилась, чтобы перехватить дыхание. На лице доктора раздражение сменилось брезгливостю. На лице медсестры я увидела ужас. Мне было всё равно: не уйду, пусть режут.
- Сейчас я вырежу ваш ноготь, но запомните: в ER с такими проблемами не ходят, - холодно сказал врач и вышел.
Он скоро вернулся с кучей инструментов. Сделал мне очень болезненный укол – просто всадил шприц в палец, не особо заботясь как и куда. Едва дождавшись начала действия заморозки, начал резать. Анестезия помогала плохо – то ли её было мало, то ли надо было ещё подождать... Я старалась не смотреть на ногу - смотрела на мужа, на медсестру, на врача. Его лицо не покидало выражение брезгливости. Какими-то огромными щипцами он быстренько оттяпал мне пол ногтя (я вскрикнула от боли), чем-то помазал, кое-как перевязал и отпустил с напутствием:
- Не приходите сюда больше!
Пока я допрыгала домой, было около двух часов ночи. Палец нещадно болел – отходила заморозка. Потом, через несколько дней, когда опухоль сойдёт и смоется кровь, я увижу, как изуродован мой большой палец. Ещё позже обнаружу опытным путём, что ноготь теперь врастает не кончиком, у кромки пальца, а с самого основания, всей длиной. И вырезать его приходится почти целиком, что гораздо труднее, чем раньше, самой это делать трудно. И без того изуродованный палец воспаляется чаще...
Но это потом. А пока по телевизору показывают «Унесённые Ветром», сна ни в одном глазу, нога болит, лекарств дома нет, денег на них нет тоже. Я сажусь смотреть кино. На экране оголодавшая Вивьен Ли лихорадочно запихивает в рот какую-то еду. Потом встаёт, грязная, униженная, вроде бы наевшаяся, но неудовлетворённая ни тем, что, ни тем, как, и бросает небесам: «I will never be hungry again!”
То прыгая на одной ноге, то ковыляя, морщась от боли, я всё-таки поглядывала на светящихся снеговиков, на разноцветные огоньки, гирляндами свисающие с крыш и деревьев, на оленей, тащащих яркие санки с надутыми дедами морозами, на подсвеченных волхвов и Мадонн с Иисусами, на редкие меноры в окнах.
Рождественские огни немного отвлекали, они спасали моего мужа от надоевшего детского вопроса: «Нам ещё долго?». От нас до ближайшей больницы на здоровых-то ногах, бодрым шагом идти минимум пол часа, а на честном слове и на одной ноге по засыпанным снегом дорогах пилить час, наверное.
И проблема-то глупая, глупее некуда. Ноготь врос. В принципе, врастают они у меня с детства, слишком глубоко «посажены» - и с детства же я научилась, аккуратно поддев краешек ногтя, вырезать его из мякоти большого пальца. Потом ещё пару недель можно ходить, затем процедура повторяется. А в этот раз что-то пошло не так. То ли щипчики плохо помыла, то ли слишком много резанула, только палец распух до чудовищных размеров, сначала покраснел, потом слегка даже посинел, и болел невыносимо, превращая ходьбу в пытку. Я честно ждала, пока он сам пройдёт. Ждала день, ждала другой. Лучше не становилось. Муж и свекровь забеспокоились и предложили пойти к врачу. К какому врачу? Мы в Америке без году неделя, только что получили карточки Медикейда (страховка для бедных, если кто не знает), что делать и куда звонить понятия не имеем. В итоге выясняем две вещи: во-первых, ноги, а особенно ногти, тут лечит врач под названием podiatrist. Во-вторых, в стране рецессия, дотации на медикейд сократили, и услуги подаитриста эта страховка больше не покрывает.
Как же быть? А в ER, говорят, идите, лучше вечерочком, когда офисы врачей уже закрыты. Боль, скажите, нестерпимая, нужно срочно что-то сделать. Они помогут, вырежут, перевяжут, а медикейд оплатит.
Ну да, им там, в Брайтоне, хорошо советы давать – город, транспорт, больницы под боком. А мы в Медфорде, маленьком северном пригороде Бостона, автобус-то видим через два дня на третий, и ни один из них не ходит от нас до ближайшей больницы. Тут народ на машинах ездит, без машины в пригородах – никуда. Нет, машина у нас будет, конечно, вот ещё несколько месяцев, и она у нас будет...
А пока я, поскуливая и прихрамывая, периодически повисая на терпеливом и сочувствующем муже, тащусь на морозе в восемь часов вечера в ЕR. Наконец, мы у цели. Радости моей нет предела: господи, в тепло, на диван, задрать больную ногу, заодно задрать уставшую от двойных нагрузок здоровую, отогреться, отдохнуть, вылечиться, в конце концов. О том, что потом надо будет идти домой, я стараюсь не думать. В любом случае, домой я пойду уже вылеченной. Тётенька в приёмной смотрит на меня почему-то странно. Вросший ноготь? Медикейд? Хорошо, посидите...
Emergency Room – водосток здешнего здравоохранения, прибежище бедных, которых в обычных врачебных кабинетах либо не принимают, либо принимают с доплатой, а “emergency” - дело серьёзное, там с бедняков деньги не берут, вот и валят они, дождавшись темноты, в ER близлежащих больниц со всеми проблемами на свете, от воспаления среднего уха до всплеска задремавшей было гонорреи. В городских больницах давно к этому привыкли и даже не пытаются что-то поделать с проблемой.
Но то в городских. А мы – в Медфорде. Средний класс. Свои дома и машины. Светящиеся снеговики, разноцветные гирлянды, подстриженные газоны. В больнице – ни одного цветного лица. Белые, чопорные, похожие на ту тётку из «Полёта над гнездом кукушки», как её там, ей ещё Оскара дали. Чужииииие....
Но разве это важно? Я на диване, в тепле, могу и посидеть. Вон, по телевизору что-то про СССР показывают. Английский я ещё не шибко хорошо понимаю, то есть понимаю, если говорят МНЕ и медленно, а по телевизору лопочут со скоростью брошенного стакана – не разбери-пойми что. Зато один и тот же сюжет, много раз. Знаете, какой самый лучший способ научиться понимать американский телевизор? Смотреть CNN часами. Когда смотришь одно и то же с завидной периодичностью, то если не поймёшь с первого раза, то поймёшь с пятого, тем более, что с картинками. Вот показывают Горбачёва и Шеварднадзе. Когда я уезжала, он был ещё, кажется, министром иностранных дел. А теперь уже, вроде, нет. Или я опять прослушала? Ладно, скоро повторят сюжет...
Сюжет действительно повторяют. И ещё раз. И ещё раз. Я даже начинаю понимать, что они говорят. На часах десять, потом одиннадцать... Люди приходят и уходят, а я сижу.
Часа через три мы подходим к даме, сидящей на входе, и вежливо интересуемся, сколько ещё нужно ждать. Оглядев меня с ног до головы, дама изрекает: «Ну что ж, вы ждёте уже достаточно, скоро вас позовут.»
- Интересно, - спрашиваю я у мужа, - достаточно, это сколько?
- Не знаю, - пожимает он плечами, - может, для болей в сердце достаточно десять минут, а для вросшего ногтя – три часа.
- Но тут больше никого нет! За всё время пришло три или четыре человека, их уже давно вызвали.
- Ну откуда я знаю. Сказали «достаточно»....
Меня вызвали ещё через пол часа. Та же история: удивлённая чопорная медсестра, очередной час ожидания уже в палате на кровати. Около полуночи в комнату зашёл, наконец, врач, брезгливо взял в руку мой палец, покрутил, и изрёк:
- Воспалились ткани вокруг вросшего ногтя. Вам нечего тут делать, езжайте домой, а утром идите к подаитристу.
- Я... я не могу домой, - испугалась я, - я сюда пешком пришла, еле дошла, я обратно не дойду.
- Девушка, вам нечего делать в Emergency Room, ничего срочного тут нет, этим должен заниматься специалист по болезням ног, - на спокойном, гладко выбритом, холёном лице начало проявляться раздражение.
- Я не могу, я не пойду, я не уйду отсюда! – кажется, я уже визжала, - у меня Медикейд, он не покрывает подаитриста вашего, у меня нет машины, я не могу ходить, мне сказали, что мне тут вырежут ноготь, я не уйду, я не пойду!
Я остновилась, чтобы перехватить дыхание. На лице доктора раздражение сменилось брезгливостю. На лице медсестры я увидела ужас. Мне было всё равно: не уйду, пусть режут.
- Сейчас я вырежу ваш ноготь, но запомните: в ER с такими проблемами не ходят, - холодно сказал врач и вышел.
Он скоро вернулся с кучей инструментов. Сделал мне очень болезненный укол – просто всадил шприц в палец, не особо заботясь как и куда. Едва дождавшись начала действия заморозки, начал резать. Анестезия помогала плохо – то ли её было мало, то ли надо было ещё подождать... Я старалась не смотреть на ногу - смотрела на мужа, на медсестру, на врача. Его лицо не покидало выражение брезгливости. Какими-то огромными щипцами он быстренько оттяпал мне пол ногтя (я вскрикнула от боли), чем-то помазал, кое-как перевязал и отпустил с напутствием:
- Не приходите сюда больше!
Пока я допрыгала домой, было около двух часов ночи. Палец нещадно болел – отходила заморозка. Потом, через несколько дней, когда опухоль сойдёт и смоется кровь, я увижу, как изуродован мой большой палец. Ещё позже обнаружу опытным путём, что ноготь теперь врастает не кончиком, у кромки пальца, а с самого основания, всей длиной. И вырезать его приходится почти целиком, что гораздо труднее, чем раньше, самой это делать трудно. И без того изуродованный палец воспаляется чаще...
Но это потом. А пока по телевизору показывают «Унесённые Ветром», сна ни в одном глазу, нога болит, лекарств дома нет, денег на них нет тоже. Я сажусь смотреть кино. На экране оголодавшая Вивьен Ли лихорадочно запихивает в рот какую-то еду. Потом встаёт, грязная, униженная, вроде бы наевшаяся, но неудовлетворённая ни тем, что, ни тем, как, и бросает небесам: «I will never be hungry again!”
