Зазеркалье.
Sep. 5th, 2004 10:08 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
azbukivediПрийти домой, устало опуститься на стул перед зеркалом. Долго смотреть на себя. Одними губами прошептать: "Ты страшная женщина". Пообещать себе никогда никому больше не делать так больно. И знать, ещё не додумав фразы, что не сдержишь обещания...
Они оба были рыжие. Да не какие-нибудь там бледно-оранжевые, а ярко, сочно, ядовито рыжие. Два огонька, поворачивавших в свою сторону все дифилирующие мимо головы. Она посветлее, он потемнее.
Она училась со мной в одной школе, в параллельном классе; мы дружили. С ним же пересекались только у Рыжей - он учился совсем в другом районе. Вместе эти ребята смотрелись просто потрясающе - я такого ни до, ни после не видела. Помню, как мы встречали вместе Новый Год и он таскал её, притворно визжащую, на руках из комнаты в комнату, а мы хихикали и переглядывались, когда он уносил её от шумного бала куда-нибудь в спальню. Впрочем, мы все знали, что ничего ТАКОГО они там не делали - Рыжая берегла девственность. Ну и Бог с ней - не наше дело. Он был мне симпатичен - романтичный, влюбчивый, эдакий паж при своей рыжей принцессе, благородный рыцарь конца 20-го столетия. Кажется, он отвечал мне взаимностью, хотя искр мы не высекали. Тогда не высекали.
Потом рыжие расстались. Уж и не помню почему. Мы все поступили в разные институты и потеряли связь. Про Рыжего я вообще думать забыла. У меня на первом курсе института разыгрался нешуточный роман, поглотивший собой всё свободное время и эмоциональные ресурсы. Весной герой моего романа уехал в Израиль; две странницы вечных, Любовь и Разлука, протопали тяжёлыми сапогами сквозь наши судьбы, оставив за собой редко задаваемый вслух вопрос "а что было бы если..." Впочем, тогда я ещё не знала, что Разлука победит и вовсю готовилась к отъезду. Собирала документы, учила иврит, но больше витала в воздушных замках, погружаясь в лубочные мечты о том, как мы будем жить, поживать да добра наживать - долго и счастливо. Романтические образы двух влюблённых, которым разлука не помеха, и себя, верной и преданной подруги жизни, терпеливо ждущей часа встречи, витали в моей голове и тешили самолюбие. Фантазия продержалась три месяца.
Начиналось лето. На какой-то вечеринке я вдруг встретила Рыжего, и мы разговорились. Он поведал мне о своём разбитом и осиротевшем после потери Рыжей половинки сердце, я рассказала ему об отчалившей в тёплые края любви. Нам было грустно, нам было 18, нам было интересно вместе, и мы сошлись на почве пусть временного, но одиночества, хотя сделали вид, что сошлись на любви к "Аквариуму". У Рыжего были какие-то кассеты, которые мне захотелось переписать, и мы договорились о встрече.
Встреча закончилась в кровати. "Гормоны" является плохим ответом на вопрос "почему?" Была ли первая моя любовь выдумана, соткана из желания влюбиться и обилия поглощённого романтического чтива? Возможно. Фантазии разбиваются о реальность, но настоящая любовь, хочется верить, выдерживает испытания посерьёзней трёхмесячной разлуки. С другой стороны, логика "раз не выдержала, значит не настоящая" оставляет привкус идеализма, столь чуждого такой прагматичной мне. Возможно, она была настоящей, пока была, но моя натура впервые показала коготки преследовавшего потом непостоянства. Самый простой ответ "ну и блядь ты, Светка" принимать почему-то не хочется, хотя не признать его право на существование было бы по меньшей мере лицемерием. Ко мне восемнадцатилетней сей эпитет имел некоторое отношение, о чём по прошествии лет пытаешься забыть.
Глупая, очевидная с высоты времени ошибка, за которую до сих пор стыдно. Чего я жду, выгребая всё это из недр души? Очищения? Вряд ли. Извращённая форма терапии. Впрочем, продолжим.
Рыжего я не любила, в постель с ним залезла больше от сочувствия, а он... А он захлебнулся. Кажется, ему очень хотелось влюбиться, заполнить пустоту внутри, оставленную рыжей половиной. Сердце искало за что зацепиться и случайно запало на меня, приняв моё сочувствие и симпатию за нечто большее. Вдобавок я лишила Рыжего девственности, причём с феерверками; в результате и без того густое варево наших отношений было обильно посолено гормонами, оргазмами и всевозможными экспериментами. Первооткрыватели себя, и на свою же голову.
Прошло несколько недель. Рыжий набрасывался на меня прямо в лифте, вселяя ужас ожидания увидеть чьё-нибудь удивлённое лицо желаемом этаже, но нам везло, и открывающиеся двери представляли взору исключительно пустые лестничные клетки. Меня дотаскивали до квартиры и топили в нежности, бурных признаниях в любви и обильной сперме, а я всё больше тяготилась всеми тремя, своей неспособностью отдавать столько, сколько брала, тяжёлым чувством необходимости разобраться в собственной душе, и жестокими реалиями регулярно приходивших из Израиля писем.
А потом треугольник плавно превратился в квадрат. Со мной на курсы Иврита ходила очень приятная и интеллигентная женщина, которая много и интересно рассказывала о своём сыне. В один прекрасный день сын пришёл навестить маму на урок, и мы познакомились. Я понравилась и сыну, и маме, они мне тоже, меня вскоре пригласили в гости (официально - к маме), и очередной роман не заставил себя долго ждать.
Я испугалась. Себя испугалась. Окончательно запутавшись и изовравшись, давно перестав соответствовать собственным представлениям о себе, я понимала, что надо было бы как-то разрубить этот гордиев узел, но всё трусила, оттягивала, и продолжала врать другим и презирать себя. Развязка наступила быстро. В один прекрасный день, Рыжий доволок меня из лифта до собственной квартиры и бросил на диван, не позаботившись закрыть дверь. Буквально через пять минут пришёл отец моего парня (того, который в Израиле) - привёз какую-то посылку от сына. Увидев нас, он ничего не сказал, вежливо отвернулся, и спокойно стоял в коридоре, пока Рыжий одевался и бочком выскальзывал из квартиры. Как смотреть в глаза посетителю я не знала, хотя он и успокоил меня, сказав что все делают ошибки и он не будет звонить сыну.
Это надо было кончать. Срочно. Я ещё не знала, поеду ли в Израиль или выйду замуж за героя своего нового романа, но уже понимала, что с Рыжим ничего не получится. Мне было страшно делать больно человеку, который столь нежно и страстно меня любил, но другого выхода не было. Рыжий, естественно, не знал о последнем моём увлечении, и я опять сделала ошибку, поставила очередной кирпичик на стремительно растущую стену лжи. Просто пришла к Рыжему и сказала, что обещала своему парню приехать к нему в Израиль и не могу нарушить обещание. Он сказал, что ждал и боялся этого момента, тихо добавил, что понимает и опустил голову. Попросил уйти. Я и сама не могла там находиться - вскочила и убежала. Кажется, он плакал...
Прошло несколько месяцев. Победил если не сильнейший, то ближайший. Я влюбилась, или в очередной раз решила, что влюбилась, и не слушала свою мудрую маму, которая не уставала повторять, что я не готова выходить замуж ни за кого, и что мне надо нагуляться и разобраться в собственных чувствах. Надо-то надо, но что делать, когда все куда-то уезжают, и нужно срочно решать, куда и с кем ты едешь, а то останешься тут одна... Такой вариант меня не устраивал. Неотвратимость эмиграции повлияла на мою судьбу больше, чем что бы то ни было, вынудив принимать решения, к которым незрелое моё сознание готово не было.
Я написала в Израиль, что не приеду, и вышла замуж. Что сделало моё письмо с парнем в Израиле, мне рассказывали отдельно. Никого из поголовно осуждавших меня друзей я не винила и не виню, обидно было только, что некоторые приписали моё решение выбору страны, поскольку Вену тогда уже закрыли и в Америку прямого пути не было. Сие было неправдой - я настолько запуталась в собственных чувствах и тонула во всепоглощающим ощущении вины, что о конечной точке эмиграции на тот момент не очень заботилась.
Прошла зима, потом весна, опять наступило лето. Мы давно прошли интервью в посольстве и вовсю готовились к отъезду. В один прекрасный день в моей квартире раздался телефонный звонок. По странному стечению обстоятельств, моя близкая подруга из института встретила на очередной вечеринке Рыжего, которого, оказывается, знала со школьных лет. А я и не подозревала, что у нас с ним были общие знакомые... Как вы можете догадаться, разговор рано или поздно должен был зайти обо мне. Он и зашёл, как только Рыжий выяснил, в каком институте учится моя подруга. Он спросил, уехала ли я уже в Израиль. "Какой Израиль", - удивилась она, "Светка давно замуж вышла, за такого-то, они в Америку собираются."
На другом конце трубки наступает тишина. Молчу и я. Слышу биение собственного сердца. Наконец не выдерживаю:
- Что он сказал?
- Он сначала не поверил, а потом сел в угол и час там сидел, глядя в пол. Потом ушёл. Что там у вас произошло?
- Не спрашивай.
Рыжий позвонил на следующий день - где-то раздобыл телефон.
- Почему? Зачем?
Я предложила встретится, не хотела говорить с трубкой.
Последний раз я видела Рыжего на шумной улице в Сокольниках - он согласился встретится, но только в людном месте. Боялся себя, я думаю.
Я уже знала, что скажу. Последняя ложь. Но на ней он меня не поймает.
Я вспомнила свою дружбу с Рыжей, наши мелкие ссоры, наши детские стычки. Сказала, что сделала всё из-за ревности к ней, из вредности, чтобы отомстить за какую-то фигню, чтобы показать себе, что могу заиметь её парня и влюбить в себя. Он поверил. Я видела, что поверил. И ушла.
Не могла я сказать, что начала этот роман по глупости, а продолжила из жалости и трусости. Пусть лучше я буду последней сукой в его глазах - может, так меня легче будет забыть. Достаточно боли и унижения. Нам обоим достаточно.
Прийти домой. Долго смотреть на себя в зеркало. Кто подсунул мне эту роль из плохого Бразильского сериала? Я никогда никому не хотела сделать больно, почему же так не по себе от собственного отражения? Одними губами сказать: "Ты страшная женщина". Потому что обещаешь того, чего не можешь дать. Хотя с такой лёгкостью даёшь себя. Но не надолго.
Такая, какая есть. А кажешься другой, и от того все беды. Признаться себе в этом страшно, особенно в 19 лет.
Можно только долго смотреть в зеркало и обещать, что никому никогда больше не сделаешь так больно. И не закончив мысль уже знать, что не сдержишь обещания...
Они оба были рыжие. Да не какие-нибудь там бледно-оранжевые, а ярко, сочно, ядовито рыжие. Два огонька, поворачивавших в свою сторону все дифилирующие мимо головы. Она посветлее, он потемнее.
Она училась со мной в одной школе, в параллельном классе; мы дружили. С ним же пересекались только у Рыжей - он учился совсем в другом районе. Вместе эти ребята смотрелись просто потрясающе - я такого ни до, ни после не видела. Помню, как мы встречали вместе Новый Год и он таскал её, притворно визжащую, на руках из комнаты в комнату, а мы хихикали и переглядывались, когда он уносил её от шумного бала куда-нибудь в спальню. Впрочем, мы все знали, что ничего ТАКОГО они там не делали - Рыжая берегла девственность. Ну и Бог с ней - не наше дело. Он был мне симпатичен - романтичный, влюбчивый, эдакий паж при своей рыжей принцессе, благородный рыцарь конца 20-го столетия. Кажется, он отвечал мне взаимностью, хотя искр мы не высекали. Тогда не высекали.
Потом рыжие расстались. Уж и не помню почему. Мы все поступили в разные институты и потеряли связь. Про Рыжего я вообще думать забыла. У меня на первом курсе института разыгрался нешуточный роман, поглотивший собой всё свободное время и эмоциональные ресурсы. Весной герой моего романа уехал в Израиль; две странницы вечных, Любовь и Разлука, протопали тяжёлыми сапогами сквозь наши судьбы, оставив за собой редко задаваемый вслух вопрос "а что было бы если..." Впочем, тогда я ещё не знала, что Разлука победит и вовсю готовилась к отъезду. Собирала документы, учила иврит, но больше витала в воздушных замках, погружаясь в лубочные мечты о том, как мы будем жить, поживать да добра наживать - долго и счастливо. Романтические образы двух влюблённых, которым разлука не помеха, и себя, верной и преданной подруги жизни, терпеливо ждущей часа встречи, витали в моей голове и тешили самолюбие. Фантазия продержалась три месяца.
Начиналось лето. На какой-то вечеринке я вдруг встретила Рыжего, и мы разговорились. Он поведал мне о своём разбитом и осиротевшем после потери Рыжей половинки сердце, я рассказала ему об отчалившей в тёплые края любви. Нам было грустно, нам было 18, нам было интересно вместе, и мы сошлись на почве пусть временного, но одиночества, хотя сделали вид, что сошлись на любви к "Аквариуму". У Рыжего были какие-то кассеты, которые мне захотелось переписать, и мы договорились о встрече.
Встреча закончилась в кровати. "Гормоны" является плохим ответом на вопрос "почему?" Была ли первая моя любовь выдумана, соткана из желания влюбиться и обилия поглощённого романтического чтива? Возможно. Фантазии разбиваются о реальность, но настоящая любовь, хочется верить, выдерживает испытания посерьёзней трёхмесячной разлуки. С другой стороны, логика "раз не выдержала, значит не настоящая" оставляет привкус идеализма, столь чуждого такой прагматичной мне. Возможно, она была настоящей, пока была, но моя натура впервые показала коготки преследовавшего потом непостоянства. Самый простой ответ "ну и блядь ты, Светка" принимать почему-то не хочется, хотя не признать его право на существование было бы по меньшей мере лицемерием. Ко мне восемнадцатилетней сей эпитет имел некоторое отношение, о чём по прошествии лет пытаешься забыть.
Глупая, очевидная с высоты времени ошибка, за которую до сих пор стыдно. Чего я жду, выгребая всё это из недр души? Очищения? Вряд ли. Извращённая форма терапии. Впрочем, продолжим.
Рыжего я не любила, в постель с ним залезла больше от сочувствия, а он... А он захлебнулся. Кажется, ему очень хотелось влюбиться, заполнить пустоту внутри, оставленную рыжей половиной. Сердце искало за что зацепиться и случайно запало на меня, приняв моё сочувствие и симпатию за нечто большее. Вдобавок я лишила Рыжего девственности, причём с феерверками; в результате и без того густое варево наших отношений было обильно посолено гормонами, оргазмами и всевозможными экспериментами. Первооткрыватели себя, и на свою же голову.
Прошло несколько недель. Рыжий набрасывался на меня прямо в лифте, вселяя ужас ожидания увидеть чьё-нибудь удивлённое лицо желаемом этаже, но нам везло, и открывающиеся двери представляли взору исключительно пустые лестничные клетки. Меня дотаскивали до квартиры и топили в нежности, бурных признаниях в любви и обильной сперме, а я всё больше тяготилась всеми тремя, своей неспособностью отдавать столько, сколько брала, тяжёлым чувством необходимости разобраться в собственной душе, и жестокими реалиями регулярно приходивших из Израиля писем.
А потом треугольник плавно превратился в квадрат. Со мной на курсы Иврита ходила очень приятная и интеллигентная женщина, которая много и интересно рассказывала о своём сыне. В один прекрасный день сын пришёл навестить маму на урок, и мы познакомились. Я понравилась и сыну, и маме, они мне тоже, меня вскоре пригласили в гости (официально - к маме), и очередной роман не заставил себя долго ждать.
Я испугалась. Себя испугалась. Окончательно запутавшись и изовравшись, давно перестав соответствовать собственным представлениям о себе, я понимала, что надо было бы как-то разрубить этот гордиев узел, но всё трусила, оттягивала, и продолжала врать другим и презирать себя. Развязка наступила быстро. В один прекрасный день, Рыжий доволок меня из лифта до собственной квартиры и бросил на диван, не позаботившись закрыть дверь. Буквально через пять минут пришёл отец моего парня (того, который в Израиле) - привёз какую-то посылку от сына. Увидев нас, он ничего не сказал, вежливо отвернулся, и спокойно стоял в коридоре, пока Рыжий одевался и бочком выскальзывал из квартиры. Как смотреть в глаза посетителю я не знала, хотя он и успокоил меня, сказав что все делают ошибки и он не будет звонить сыну.
Это надо было кончать. Срочно. Я ещё не знала, поеду ли в Израиль или выйду замуж за героя своего нового романа, но уже понимала, что с Рыжим ничего не получится. Мне было страшно делать больно человеку, который столь нежно и страстно меня любил, но другого выхода не было. Рыжий, естественно, не знал о последнем моём увлечении, и я опять сделала ошибку, поставила очередной кирпичик на стремительно растущую стену лжи. Просто пришла к Рыжему и сказала, что обещала своему парню приехать к нему в Израиль и не могу нарушить обещание. Он сказал, что ждал и боялся этого момента, тихо добавил, что понимает и опустил голову. Попросил уйти. Я и сама не могла там находиться - вскочила и убежала. Кажется, он плакал...
Прошло несколько месяцев. Победил если не сильнейший, то ближайший. Я влюбилась, или в очередной раз решила, что влюбилась, и не слушала свою мудрую маму, которая не уставала повторять, что я не готова выходить замуж ни за кого, и что мне надо нагуляться и разобраться в собственных чувствах. Надо-то надо, но что делать, когда все куда-то уезжают, и нужно срочно решать, куда и с кем ты едешь, а то останешься тут одна... Такой вариант меня не устраивал. Неотвратимость эмиграции повлияла на мою судьбу больше, чем что бы то ни было, вынудив принимать решения, к которым незрелое моё сознание готово не было.
Я написала в Израиль, что не приеду, и вышла замуж. Что сделало моё письмо с парнем в Израиле, мне рассказывали отдельно. Никого из поголовно осуждавших меня друзей я не винила и не виню, обидно было только, что некоторые приписали моё решение выбору страны, поскольку Вену тогда уже закрыли и в Америку прямого пути не было. Сие было неправдой - я настолько запуталась в собственных чувствах и тонула во всепоглощающим ощущении вины, что о конечной точке эмиграции на тот момент не очень заботилась.
Прошла зима, потом весна, опять наступило лето. Мы давно прошли интервью в посольстве и вовсю готовились к отъезду. В один прекрасный день в моей квартире раздался телефонный звонок. По странному стечению обстоятельств, моя близкая подруга из института встретила на очередной вечеринке Рыжего, которого, оказывается, знала со школьных лет. А я и не подозревала, что у нас с ним были общие знакомые... Как вы можете догадаться, разговор рано или поздно должен был зайти обо мне. Он и зашёл, как только Рыжий выяснил, в каком институте учится моя подруга. Он спросил, уехала ли я уже в Израиль. "Какой Израиль", - удивилась она, "Светка давно замуж вышла, за такого-то, они в Америку собираются."
На другом конце трубки наступает тишина. Молчу и я. Слышу биение собственного сердца. Наконец не выдерживаю:
- Что он сказал?
- Он сначала не поверил, а потом сел в угол и час там сидел, глядя в пол. Потом ушёл. Что там у вас произошло?
- Не спрашивай.
Рыжий позвонил на следующий день - где-то раздобыл телефон.
- Почему? Зачем?
Я предложила встретится, не хотела говорить с трубкой.
Последний раз я видела Рыжего на шумной улице в Сокольниках - он согласился встретится, но только в людном месте. Боялся себя, я думаю.
Я уже знала, что скажу. Последняя ложь. Но на ней он меня не поймает.
Я вспомнила свою дружбу с Рыжей, наши мелкие ссоры, наши детские стычки. Сказала, что сделала всё из-за ревности к ней, из вредности, чтобы отомстить за какую-то фигню, чтобы показать себе, что могу заиметь её парня и влюбить в себя. Он поверил. Я видела, что поверил. И ушла.
Не могла я сказать, что начала этот роман по глупости, а продолжила из жалости и трусости. Пусть лучше я буду последней сукой в его глазах - может, так меня легче будет забыть. Достаточно боли и унижения. Нам обоим достаточно.
Прийти домой. Долго смотреть на себя в зеркало. Кто подсунул мне эту роль из плохого Бразильского сериала? Я никогда никому не хотела сделать больно, почему же так не по себе от собственного отражения? Одними губами сказать: "Ты страшная женщина". Потому что обещаешь того, чего не можешь дать. Хотя с такой лёгкостью даёшь себя. Но не надолго.
Такая, какая есть. А кажешься другой, и от того все беды. Признаться себе в этом страшно, особенно в 19 лет.
Можно только долго смотреть в зеркало и обещать, что никому никогда больше не сделаешь так больно. И не закончив мысль уже знать, что не сдержишь обещания...
