После кризиса – продолжение
Jun. 18th, 2005 10:57 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
azbukivediНачало
После окончания колледжа мы с Мирандой некоторое время из вежливости перезванивались – чем дальше, тем реже. Я училась в graduate school, корпела над учебниками и меняла мужей, а Миранда вышла замуж за своего суженого, поработала в какой-то PR конторе, родила сына, бросила к чёрту работу и сидела, счастливая, дома с ребёнком. Дела Колина, насколько я знаю, шли вверх, картины продавались, персональные выставки устраивались по всей стране. Года через три мы окончательно потеряли связь: переехали, не оставив друг другу номера телефонов, скорее по забывчивости, чем по какой-либо другой причине. Наши пути разошлись на пять долгих лет. Честно говоря, я и думать забыла про Миранду – своих забот хватало. Разве что упоминала иногда в разговорах с друзьями, особенно если речь заходила о живописи, удивительного художника из Ирландии, мужа моей бывшей соученицы, чьи картины по прежнему, годы спустя, живо вставали перед глазами. Почему-то его танцующие ирланцы очень напоминали мне моих соплеменников с подобных картин еврейских художников – такие же весёлые, но со скрытой печалью в глазах, вроде бы полностью поглощённые танцем, но при этом будто бы думающие о чём-то ином, большем...
***
А у Аллы с Грегом тем временем начался нешуточный роман. Грег, по описаниям моей подруги, был идеалом мужчины: умным, остороумным, спокойно уверенным в себе, порядочным, добрым, короче, самым-рассамым, да к тому же полубогом в постели. Алка, как я уже говорила, успела здорово подустать от неудач в личной жизни: ходила часто грустная, была несколько нервной, то начинала, то бросала курить, обрывала телефон всем подругам в поисках полноценного общения, и нередко во время беседы «отключалась», по нескольку минут глядя своими грустными серыми глазами в никуда. А тут она расцвела на глазах: смеялась чуть громче, улыбалась чуть чаще, как-то порозовела даже – кожа приобрела другой оттенок, глаза искрились, спина выпрямилась. Я знала, конечно, что любовь может такое сделать с человеком, что от влюблённости выправляется осанка, пропадают прыщи и аллергии, меняется цвет кожи и так далее, но никогда не видела ничего подобного своими глазами. Удивительное зрелище, помогает увидеть связь между душой и телом, как ничто другое.
Алла использовала все свои немногочисленные отпускные дни, чтобы ездить с любимым в его командировки. Командировки были настоящие – Грега часто посылали по работе в другие города, причём редко предупреждали больше, чем за день, и Алка срывалась, собирала за пару часов вещи, брала отпуск или, если не получалось, больничный, и ехала когда угодно куда угодно – лишь бы пожить с Грегом в одном номере, уснуть в его объятьях, пойти вместе на ужин, гулять по городу, держась за руки, и не довольствоваться быстрым перепихиванием в гостиницах два раза в неделю.
Что там у Грега было с женой я знала только с Алкиных слов. Вроде отношения зашли в тупик, любовь ушла, о сексе речи не было уже пару лет как, и всё держалось на детях. Честно говоря, подробности меня не интересовали. Кто мне его жена, в конце концов?
И прошло так... года три. Или около того. На моё тридцатилетие Алка поинтересовалась, будучи почти на год младше, как оно там, «на четвёртом десятке». С присущей мне тактичностью, я радостно отрапортовала, что на четвёртом десятке совсем не так плохо, учитывая, что у меня замечательный муж, чудесный сын, любимая работа, свой дом, налаженная жизнь... Алка натянуто улыбнулась и заметила, что мне на новом вираже жизни действительно должно быть неплохо – и муж уже есть, и сын... Устыдившись собственной бестактности, я начала расспрашивать Аллу о прогрессе в отношениях с Грегом.
- А какой прогресс, собственно? – горько усмехнулась Алка.
- Нууу.... Что дальше-то?
- Понимаешь, когда мы вместе, нам очень хорошо, просто здорово, но как только я начинаю заводить разговор о нашем совместном будущем, он меня резко прерывает и говорит, что уходить из семьи не собирается. Послушай, но ведь если у него в семье всё, как он говорит, то есть одна лишь видимость совместной жизни, они не любят друг друга, не спят вместе, а меня он любит и счастлив со мной, то почему он не хочет уйти ко мне? Почему он хочет жить во лжи? И ведь я знаю, что он не врёт про отношения с женой, что там действительно «завяли помидоры», я ему верю, но не понимаю...
- Про отношения с женой он, кажется, действительно не врёт, он и другу нашему общему тоже самое говорил, и мне говорил, когда напился. А почему уходить не хочет... Я не знаю, Алк. Из-за детей, наверное.
- А детям так лучше, да? Ты думаешь, они не видят? Нельзя ведь класть свою жизнь на алтарь отцовства или материнства, правда? Человек должен быть счастлив. Я свято в это верю. Да и детей он бы мог видеть сколько угодно. Не понимаю я его. Но и говорить об этом теперь остерегаюсь – он раздражается и потом ходит с испорченным настроением пол дня, а мы и так мало времени вместе проводим, чтобы ему настроение на пол дня портить.
***
Мы столкнулись с Мирандой в самом неожиданном месте – в общественном туалете концертного зала, где играет бостонский симфонический оркестр. Причём не в антракте, а через пол часа после начала первого отделения. Обе – на последних месяцах беременности, обе не в состоянии высидеть больше получаса, чтобы не помчаться стремглав в ближайший туалет. Плод, знаете ли, давит... Увидели друг друга, померялись животами, сразу всё поняли и расхохотались. У меня второй ребёнок, у неё – третий, у обеих мальчики. Сколько лет, сколько зим – мы начали болтать и чуть не пропустили всё первое отделение. Потом протрепались весь антракт, обменялись телефонами, почти сразу созвонились и как-то очень быстро, после стольких лет отсутствия в жизни друг друга, нашли общий язык. Почему-то нам зрелым и детным было куда проще и интереснее общаться, чем в годы учёбы в колледже. К тому же мой старший сын оказался одного возраста со средней дочкой Миранды, детки сдружились, и мы стали частенько выбираться вместе то на ланч, то на детскую площадку.
В одну из наших встреч Миранда и рассказала мне... да там рассказывать было нечего. Сначала она краснела, бледнела, теребила угол кофты, запиналась, долго просила держать это в секрете, спрашивала, не подумаю ли я о ней чего... Я уже решила, что Миранда пустилась во все тяжкие. Каково же было моё удивление, когда вместо ожидаемой «клубнички» я услышала примерно следующее: Миранда поехала на встречу выпускников своей школы, оставив мужа дома с детьми (школа – в соседнем штате, пару часов езды на машине, даже меньше), там встретила некого Шона, с которым когда-то училась, но практически в школьные годы не пересекалась, а тут они заново познакомились, очень друг другу понравились, он активно за ней ухаживал, она якобы изо всех сил сопротивлялась, и всё, что в итоге удалось Шону, это заполучить Мирандин мобильный телефон и е-мэйл. Всё. Конец истории. Ах да, там ещё была рука. Когда они прощались, Шон взял её за руку и какое-то время не отпускал. От прикосновения его руки Миранду как током шибануло, до сих пор мурашки по коже. Каждый вечер она ложится спать, закрывает глаза и чувствует его руку в своей. И дорого бы дала, чтобы ещё раз его руку подержать, но нельзя, нельзя, у неё же муж, дети...
Честно говоря, сначала мне захотелось не то чтобы рассмеяться, но так слегка снисходительно улыбнуться. Передо мной сидела тридцатилетняя женщина, мать троих детей, и покрывалась красными пятнами от стыда, признаваясь, что возжелала чужого мужчину и даже подержала его за руку. Потом я вспомнила, что «здесь вам не тут», что Миранда росла в строгой католической семье, и Колин был её первым и единственным мужчиной. Вспомнила, запрятала концы нарождающейся снисходительной улыбки обратно откуда пришли и спросила Миранду, не хочет ли она, раз уж сама начала разговор, послушать точку зрения человека с иным мировоззрением, выросшего в другой среде.
До той беседы в парке наши с Мирандой отношения нельзя было назвать доверительными. Мы говорили о чём угодно, но только не о своей личной жизни, не делились переживаниями, не рассказывали друг другу секреты. Понимая, что обрушивать на неё все детали моей бурной личной жизни будет сильным перебором и ни к чему хорошему не приведёт, я начала с малого: поделилась подробностями пары внебрачных романов времён колледжа, рассказала об одном, о котором жалела, и ещё об одном, о котором не жалела совсем. Объяснила, почему и в чём разница, сказала, что на мой непросвещённый взгляд некоторые внебрачные связи разрушают семью, а некоторые укрепляют, и нужно уметь видеть разницу, что между ошибкой, о которой будешь жалеть всю жизнь, и упущенной возможностью, о которой будешь жалеть ещё больше, очень тонкая грань. Посоветовала попереписываться какое-то время с Шоном и посмотреть, что из этого выйдет. Кажется, Миранда удивилась. Она ждала осуждения, в крайнем случае равнодушия, отповеди из серии «да ладно, с кем не бывает, он теперь далеко, забудь», но никак не участия и ответной откровенности. И уж тем более не лекции на тему «а вдруг что-нибудь хорошее получится». Осознав, что она в этом парке далеко не самая большая грешница, и взглянув на проблему под непривычным углом, Миранда задумалась. И ни о чём другом уже, кажется, думать не могла. Вскоре забрала детей, рассеяно попрощалась и ушла. Я, честно говоря, подумала, что всё-таки переборщила и расстроилась: ох не надо было всё это ей говорить. Но слово не воробей...
Продолжение следует
После окончания колледжа мы с Мирандой некоторое время из вежливости перезванивались – чем дальше, тем реже. Я училась в graduate school, корпела над учебниками и меняла мужей, а Миранда вышла замуж за своего суженого, поработала в какой-то PR конторе, родила сына, бросила к чёрту работу и сидела, счастливая, дома с ребёнком. Дела Колина, насколько я знаю, шли вверх, картины продавались, персональные выставки устраивались по всей стране. Года через три мы окончательно потеряли связь: переехали, не оставив друг другу номера телефонов, скорее по забывчивости, чем по какой-либо другой причине. Наши пути разошлись на пять долгих лет. Честно говоря, я и думать забыла про Миранду – своих забот хватало. Разве что упоминала иногда в разговорах с друзьями, особенно если речь заходила о живописи, удивительного художника из Ирландии, мужа моей бывшей соученицы, чьи картины по прежнему, годы спустя, живо вставали перед глазами. Почему-то его танцующие ирланцы очень напоминали мне моих соплеменников с подобных картин еврейских художников – такие же весёлые, но со скрытой печалью в глазах, вроде бы полностью поглощённые танцем, но при этом будто бы думающие о чём-то ином, большем...
***
А у Аллы с Грегом тем временем начался нешуточный роман. Грег, по описаниям моей подруги, был идеалом мужчины: умным, остороумным, спокойно уверенным в себе, порядочным, добрым, короче, самым-рассамым, да к тому же полубогом в постели. Алка, как я уже говорила, успела здорово подустать от неудач в личной жизни: ходила часто грустная, была несколько нервной, то начинала, то бросала курить, обрывала телефон всем подругам в поисках полноценного общения, и нередко во время беседы «отключалась», по нескольку минут глядя своими грустными серыми глазами в никуда. А тут она расцвела на глазах: смеялась чуть громче, улыбалась чуть чаще, как-то порозовела даже – кожа приобрела другой оттенок, глаза искрились, спина выпрямилась. Я знала, конечно, что любовь может такое сделать с человеком, что от влюблённости выправляется осанка, пропадают прыщи и аллергии, меняется цвет кожи и так далее, но никогда не видела ничего подобного своими глазами. Удивительное зрелище, помогает увидеть связь между душой и телом, как ничто другое.
Алла использовала все свои немногочисленные отпускные дни, чтобы ездить с любимым в его командировки. Командировки были настоящие – Грега часто посылали по работе в другие города, причём редко предупреждали больше, чем за день, и Алка срывалась, собирала за пару часов вещи, брала отпуск или, если не получалось, больничный, и ехала когда угодно куда угодно – лишь бы пожить с Грегом в одном номере, уснуть в его объятьях, пойти вместе на ужин, гулять по городу, держась за руки, и не довольствоваться быстрым перепихиванием в гостиницах два раза в неделю.
Что там у Грега было с женой я знала только с Алкиных слов. Вроде отношения зашли в тупик, любовь ушла, о сексе речи не было уже пару лет как, и всё держалось на детях. Честно говоря, подробности меня не интересовали. Кто мне его жена, в конце концов?
И прошло так... года три. Или около того. На моё тридцатилетие Алка поинтересовалась, будучи почти на год младше, как оно там, «на четвёртом десятке». С присущей мне тактичностью, я радостно отрапортовала, что на четвёртом десятке совсем не так плохо, учитывая, что у меня замечательный муж, чудесный сын, любимая работа, свой дом, налаженная жизнь... Алка натянуто улыбнулась и заметила, что мне на новом вираже жизни действительно должно быть неплохо – и муж уже есть, и сын... Устыдившись собственной бестактности, я начала расспрашивать Аллу о прогрессе в отношениях с Грегом.
- А какой прогресс, собственно? – горько усмехнулась Алка.
- Нууу.... Что дальше-то?
- Понимаешь, когда мы вместе, нам очень хорошо, просто здорово, но как только я начинаю заводить разговор о нашем совместном будущем, он меня резко прерывает и говорит, что уходить из семьи не собирается. Послушай, но ведь если у него в семье всё, как он говорит, то есть одна лишь видимость совместной жизни, они не любят друг друга, не спят вместе, а меня он любит и счастлив со мной, то почему он не хочет уйти ко мне? Почему он хочет жить во лжи? И ведь я знаю, что он не врёт про отношения с женой, что там действительно «завяли помидоры», я ему верю, но не понимаю...
- Про отношения с женой он, кажется, действительно не врёт, он и другу нашему общему тоже самое говорил, и мне говорил, когда напился. А почему уходить не хочет... Я не знаю, Алк. Из-за детей, наверное.
- А детям так лучше, да? Ты думаешь, они не видят? Нельзя ведь класть свою жизнь на алтарь отцовства или материнства, правда? Человек должен быть счастлив. Я свято в это верю. Да и детей он бы мог видеть сколько угодно. Не понимаю я его. Но и говорить об этом теперь остерегаюсь – он раздражается и потом ходит с испорченным настроением пол дня, а мы и так мало времени вместе проводим, чтобы ему настроение на пол дня портить.
***
Мы столкнулись с Мирандой в самом неожиданном месте – в общественном туалете концертного зала, где играет бостонский симфонический оркестр. Причём не в антракте, а через пол часа после начала первого отделения. Обе – на последних месяцах беременности, обе не в состоянии высидеть больше получаса, чтобы не помчаться стремглав в ближайший туалет. Плод, знаете ли, давит... Увидели друг друга, померялись животами, сразу всё поняли и расхохотались. У меня второй ребёнок, у неё – третий, у обеих мальчики. Сколько лет, сколько зим – мы начали болтать и чуть не пропустили всё первое отделение. Потом протрепались весь антракт, обменялись телефонами, почти сразу созвонились и как-то очень быстро, после стольких лет отсутствия в жизни друг друга, нашли общий язык. Почему-то нам зрелым и детным было куда проще и интереснее общаться, чем в годы учёбы в колледже. К тому же мой старший сын оказался одного возраста со средней дочкой Миранды, детки сдружились, и мы стали частенько выбираться вместе то на ланч, то на детскую площадку.
В одну из наших встреч Миранда и рассказала мне... да там рассказывать было нечего. Сначала она краснела, бледнела, теребила угол кофты, запиналась, долго просила держать это в секрете, спрашивала, не подумаю ли я о ней чего... Я уже решила, что Миранда пустилась во все тяжкие. Каково же было моё удивление, когда вместо ожидаемой «клубнички» я услышала примерно следующее: Миранда поехала на встречу выпускников своей школы, оставив мужа дома с детьми (школа – в соседнем штате, пару часов езды на машине, даже меньше), там встретила некого Шона, с которым когда-то училась, но практически в школьные годы не пересекалась, а тут они заново познакомились, очень друг другу понравились, он активно за ней ухаживал, она якобы изо всех сил сопротивлялась, и всё, что в итоге удалось Шону, это заполучить Мирандин мобильный телефон и е-мэйл. Всё. Конец истории. Ах да, там ещё была рука. Когда они прощались, Шон взял её за руку и какое-то время не отпускал. От прикосновения его руки Миранду как током шибануло, до сих пор мурашки по коже. Каждый вечер она ложится спать, закрывает глаза и чувствует его руку в своей. И дорого бы дала, чтобы ещё раз его руку подержать, но нельзя, нельзя, у неё же муж, дети...
Честно говоря, сначала мне захотелось не то чтобы рассмеяться, но так слегка снисходительно улыбнуться. Передо мной сидела тридцатилетняя женщина, мать троих детей, и покрывалась красными пятнами от стыда, признаваясь, что возжелала чужого мужчину и даже подержала его за руку. Потом я вспомнила, что «здесь вам не тут», что Миранда росла в строгой католической семье, и Колин был её первым и единственным мужчиной. Вспомнила, запрятала концы нарождающейся снисходительной улыбки обратно откуда пришли и спросила Миранду, не хочет ли она, раз уж сама начала разговор, послушать точку зрения человека с иным мировоззрением, выросшего в другой среде.
До той беседы в парке наши с Мирандой отношения нельзя было назвать доверительными. Мы говорили о чём угодно, но только не о своей личной жизни, не делились переживаниями, не рассказывали друг другу секреты. Понимая, что обрушивать на неё все детали моей бурной личной жизни будет сильным перебором и ни к чему хорошему не приведёт, я начала с малого: поделилась подробностями пары внебрачных романов времён колледжа, рассказала об одном, о котором жалела, и ещё об одном, о котором не жалела совсем. Объяснила, почему и в чём разница, сказала, что на мой непросвещённый взгляд некоторые внебрачные связи разрушают семью, а некоторые укрепляют, и нужно уметь видеть разницу, что между ошибкой, о которой будешь жалеть всю жизнь, и упущенной возможностью, о которой будешь жалеть ещё больше, очень тонкая грань. Посоветовала попереписываться какое-то время с Шоном и посмотреть, что из этого выйдет. Кажется, Миранда удивилась. Она ждала осуждения, в крайнем случае равнодушия, отповеди из серии «да ладно, с кем не бывает, он теперь далеко, забудь», но никак не участия и ответной откровенности. И уж тем более не лекции на тему «а вдруг что-нибудь хорошее получится». Осознав, что она в этом парке далеко не самая большая грешница, и взглянув на проблему под непривычным углом, Миранда задумалась. И ни о чём другом уже, кажется, думать не могла. Вскоре забрала детей, рассеяно попрощалась и ушла. Я, честно говоря, подумала, что всё-таки переборщила и расстроилась: ох не надо было всё это ей говорить. Но слово не воробей...
Продолжение следует
