Мой Аронов
Jul. 5th, 2005 11:10 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
azbukivediЭх, разбередил меня ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
merihlyund...
Я увидела эту книжку в каком-то книжном магазине в 89-м году, совершенно случайно. «Тексты». Тоже мне, название. Претенциозно как-то. Не купила бы, если бы не имя на обложке – Александр Аронов. Знакомое имя: зачитывалась его колонками в «Московском Комсомольце» во второй половине 80-х. Да и рецензию, помнится, хорошую где-то видела на эту книгу... Решено, беру. Потратила 3 рубля, купила книжку, принесла домой, лениво так открыла вечером... и не закрыла пока не дочитала последней строчки последнего стихотворения. А потом вернулась к началу и несколько стихотворений перечитала ещё раз. Так и читаю до сих пор...
***
Не поэтическая я натура, скажем прямо. Выражается это не только и не столько в том, что сама не пишу стихов, сколько в том, что поэзию я воспринимаю как-то очень «от головы». Читаю, восхищаюсь, радуюсь удачным находкам, но за душу не берёт практически никогда. Почти всем потрясениям, откровениям, слезам, бессоным ночам и бешенно вертящимся в голове мыслям, вызванным печатным словом, я обязана прозе. У меня есть свои любимые поэты, которых я могу читать и перечитывать по многу раз, но и их я люблю головой, не душой. Единственным эмоциональным восприятием рифмованного слова за первые 18 лет моей жизни можно считать щенячий восторг от раннего Саши Чёрного. Впрочем, не только восторг – в 7 лет у меня были слёзы на глазах от стихотворения про девочку, которая нашла своего мишку.
Но вернёмся к Александру Аронову. Если бы мне дано было писать стихи, я бы писала их ТАК. Есть, понятное дело, таланты совершенно другого масштаба. Аронов – не Пушкин, не Мандельштам и не Бродский. Но он – МОЙ. И это тот самый случай, когда головой я стихи воспринимать не могу, они залезают в душу и там остаются. Пусть кто-то играет словами лучше, находит образы поярче, выстраивает фразы интереснее и глубже, никто не говорит моему сердцу так и столько, как этот малоизвестный (а за пределами Москвы почти совсем неизвестный) поэт.
Я привезла «Тексты» с собой в 90-м году, и с тех пор перечитывала многожды. Несколько раз эта тоненькая книжонка заваливалась за другие книги, и я перелопачивала все полки, вытаскивала в два ряда стоящие фолианты, складывала стопками на полу Лермонтова и Ахматову, Пастернака и Цветаеву, рылась и рылась, пока не находила то, что искала. За 15 лет книжка истрепалась, страницы выпадают, бумага пожелтела, а я продолжаю возвращаться к ней, раз за разом. И столько ведь помню наизусть...
***
Год назад или около того в Испании прошли выборы. Те самые, на которых должны были, судя по всем опросам, победить правые, но победили левые, потому что за несколько дней до выборов произошёл теракт. Арабы-террористы взорвали какой-то поезд (кажется) и заявили, что так будет со всяким, кто поддерживает Буша. Ещё вчера готовые голосовать за своего сравнительно «правого» президента, испанцы слегка запачкали штанишки от страха и побежали голосовать за социалистов. Я помню, как все, вне зависимости от политических убеждений, обсуждали тогда тот факт, что террористы «выиграли» - добились своего. А у меня в голове всё время что-то крутилось, никак не могла вспомнить что. Потом вспомнила. Побежала к книжным полкам, схватила «Тексты», нашла почти сразу нужную страницу...
НЕЖЕЛАНИЕ БЫТЬ ИСПАНЦЕМ (написано где-то в 60-е)
Чёрт побери их, там, в Испании!
Проснёшься ночью, весь в испарине,
И думаешь: что за народ!
Клокочут Франция, Италия,
Алжир, Морокко и так далее,
А эти – всё наоборот.
Какие рыцари в Испании!
Они от мавров нас избавили,
Собой Европу заслоня.
Но, чтобы было с чем возиться им,
Ввели такую инквизицию,
Что мавры, знаете, фигня.
А простолюдины Испании?
Наполеона тихо сплавили.
Но только он пропал вдали,
Под благодарные моления
Спустились с гор и в умилении
Себя Бурбонам поднесли.
И вот сидят они в Испании.
Им без холуйства, как без памяти,
И неуютно без оков,
И раздражает независимость,
И дохлый их генералиссимус
На стеклах всех грузовиков.
***
Никогда я в своём журнале не печатаю чужие тексты, тем более поэзию – не моё амплуа. Но вот для Александра Яковлевича Аронова сделаю исключение.
* * *
Очень было бы неплохо, если б вдруг
Не осталось никаких мужчин на свете,
Скажем, вышли бы они на летний луг,
И куда-нибудь унёс их легкий ветер.
Вот тогда бы уже точно одному
Мне на целом белом свете ты б досталась,
Удивишься ты нахальству моему,
Но ведь я так говорю лишь потому,
Что давно на свете женщин не осталось.
* * *
Они владеют колдовством двери,
Колдовством пищи, искусством игры.
Но мы всё равно не очень-то верим,
Когда они с нами нежны и добры.
Он счастлив, когда он приходит вечером
И видит, что меня не украл никто,
И прижимает меня, и шепчет,
Когда я вспрыгну к нему на пальто.
Но если я соскочу с подоконника
И убегу, и меня убьют,
Он себе заведёт другого котёнка
Чтобы опять создавал уют.
***
Вот и опять предрассветные тени.
Утро застанет нас в граде великом.
На восемьсот тридцать шесть отречений
Ни одного петушиного крика.
КОРОЛЕВСКИЙ ВАЛЬС
Мимо рассветов прошёл и закатов
И не разведал секретов твоих:
Где дирижёры берут музыкантов
И лейтенанты берут рядовых?
Что всё же понял – список ролей.
Этот инкогнито. Тот без призванья.
Есть отреченья. Известны изгнанья.
Но не встречается не-королей.
Только шагни, за тобою встают –
Даже оглядываться не стоит –
Верное войско твоё молодое,
Сомкнутый строй, строгий салют.
Так как, однако, и экстренных мер
Хоть раз в неделю мало, к несчастью,
Кто кое-как управляется с властью,
Кто не справляется, я, например.
Но, выжимая эту войну,
Эту страну, засуху эту,
Я всё равно ведь готовлюсь к ответу,
Даже когда и не тяну.
Так что, начнём. Донесения. Сбор.
Карту. Резерв. Глубину обороны.
... Ниже знамён разлетелись вороны,
Давит виски головной убор.
МАРКИ
А может быть, марки вот так разложить –
Сначала – потом – и на третье, -
Чтоб расположеньем уже предложить
Концепцию хода столетий?
Но марки-то лягут, согласья полны,
Чернея, краснея, белея.
И между боями кровавой войны
Поместятся их юбилеи...
... Нет, дай-ка положим людей на подбор –
Портретная ровная стенка:
Дзержинский, Руссо, Робеспьер, Косиор,
Мичурин, Вавилов, Лысенко.
Мой парень плечом ко мне тесно приник
И в щеку внимательно дышит.
Моих рассуждений, пока я про них
Молчу, он, конечно, не слышит.
Он верит, что я-то уж знаю, как жить,
И к мудрости взрослой ревнует.
А что если марки нам так положить,
Чтоб синюю с синей – и ну их.
ВОЛК
И нет свободы.
И Волк в степи
Просто на самой большой цепи.
И когда, уйдя в свою степь,
Он садится выть на луну,
На что он жалуется –
На цепь
Или на её длину?
***
Бьют в небо яблоки. Сижу
Растерянный, совсем не нужный,
До каждой клеточки не южный,
Бьют в небо яблоки. Слежу
Антоновскую канонаду,
Скрипя ветвями, как канатом,
Бьют в небо яблоки. Дрожу:
Апорт как «пли», ранет мортирой
Рванет, а после ремонтируй,
Бьют в небо яблоки. Грожу
Ста облакам: «Попались? То-то!»
Испуганы. Осели. Тонут.
Бьют в небо яблоки. Схожу
С ума. Вот север, стынут кости.
- Да что с тобою? – спросят гости.
- Бьют в небо яблоки, - скажу.
***
Литсотрудник на полставки,
На подхвате в трёх местах,
Год в уме, два дня в остатке,
Потерявший стыд и страх,
Боком выросший из детства,
Отыскавший благодать,
Отучившийся страдать,
Научившийся вертеться, -
Ты увидь себя, увидь,
Это очень интересно –
Там где шумно, дымно, тесно,
Бедной сволочью прожить.
* * *
К нам пришёл Александр Аронов
И понравился сразу не всем.
Тем отдельных никак не затронув,
Он коснулся ответственных тем.
Иногда он бывает спокоен.
А пройдёт две недели – чудак.
»Боже мой, - говорит, - боже мой, - он, -
Как же так, - говорит, как же так».
Часто бабушки на перекрёстке
Уважительно прячут внучат,
Когда книжки несёт он в авоське,
Что-то громко при этом шепча.
Он не то, чтоб решительней тигра,
И, пожалуй, внушительней слон.
Но зато оглушительно тихо
В тех местах, где отсутствует он.
Вот узнала отmerihlyundа, что Аронова, оказывается, уже 4 года нет с нами, и стало мне как-то оглушительно тихо...
merihlyund...Я увидела эту книжку в каком-то книжном магазине в 89-м году, совершенно случайно. «Тексты». Тоже мне, название. Претенциозно как-то. Не купила бы, если бы не имя на обложке – Александр Аронов. Знакомое имя: зачитывалась его колонками в «Московском Комсомольце» во второй половине 80-х. Да и рецензию, помнится, хорошую где-то видела на эту книгу... Решено, беру. Потратила 3 рубля, купила книжку, принесла домой, лениво так открыла вечером... и не закрыла пока не дочитала последней строчки последнего стихотворения. А потом вернулась к началу и несколько стихотворений перечитала ещё раз. Так и читаю до сих пор...
***
Не поэтическая я натура, скажем прямо. Выражается это не только и не столько в том, что сама не пишу стихов, сколько в том, что поэзию я воспринимаю как-то очень «от головы». Читаю, восхищаюсь, радуюсь удачным находкам, но за душу не берёт практически никогда. Почти всем потрясениям, откровениям, слезам, бессоным ночам и бешенно вертящимся в голове мыслям, вызванным печатным словом, я обязана прозе. У меня есть свои любимые поэты, которых я могу читать и перечитывать по многу раз, но и их я люблю головой, не душой. Единственным эмоциональным восприятием рифмованного слова за первые 18 лет моей жизни можно считать щенячий восторг от раннего Саши Чёрного. Впрочем, не только восторг – в 7 лет у меня были слёзы на глазах от стихотворения про девочку, которая нашла своего мишку.
Но вернёмся к Александру Аронову. Если бы мне дано было писать стихи, я бы писала их ТАК. Есть, понятное дело, таланты совершенно другого масштаба. Аронов – не Пушкин, не Мандельштам и не Бродский. Но он – МОЙ. И это тот самый случай, когда головой я стихи воспринимать не могу, они залезают в душу и там остаются. Пусть кто-то играет словами лучше, находит образы поярче, выстраивает фразы интереснее и глубже, никто не говорит моему сердцу так и столько, как этот малоизвестный (а за пределами Москвы почти совсем неизвестный) поэт.
Я привезла «Тексты» с собой в 90-м году, и с тех пор перечитывала многожды. Несколько раз эта тоненькая книжонка заваливалась за другие книги, и я перелопачивала все полки, вытаскивала в два ряда стоящие фолианты, складывала стопками на полу Лермонтова и Ахматову, Пастернака и Цветаеву, рылась и рылась, пока не находила то, что искала. За 15 лет книжка истрепалась, страницы выпадают, бумага пожелтела, а я продолжаю возвращаться к ней, раз за разом. И столько ведь помню наизусть...
***
Год назад или около того в Испании прошли выборы. Те самые, на которых должны были, судя по всем опросам, победить правые, но победили левые, потому что за несколько дней до выборов произошёл теракт. Арабы-террористы взорвали какой-то поезд (кажется) и заявили, что так будет со всяким, кто поддерживает Буша. Ещё вчера готовые голосовать за своего сравнительно «правого» президента, испанцы слегка запачкали штанишки от страха и побежали голосовать за социалистов. Я помню, как все, вне зависимости от политических убеждений, обсуждали тогда тот факт, что террористы «выиграли» - добились своего. А у меня в голове всё время что-то крутилось, никак не могла вспомнить что. Потом вспомнила. Побежала к книжным полкам, схватила «Тексты», нашла почти сразу нужную страницу...
НЕЖЕЛАНИЕ БЫТЬ ИСПАНЦЕМ (написано где-то в 60-е)
Чёрт побери их, там, в Испании!
Проснёшься ночью, весь в испарине,
И думаешь: что за народ!
Клокочут Франция, Италия,
Алжир, Морокко и так далее,
А эти – всё наоборот.
Какие рыцари в Испании!
Они от мавров нас избавили,
Собой Европу заслоня.
Но, чтобы было с чем возиться им,
Ввели такую инквизицию,
Что мавры, знаете, фигня.
А простолюдины Испании?
Наполеона тихо сплавили.
Но только он пропал вдали,
Под благодарные моления
Спустились с гор и в умилении
Себя Бурбонам поднесли.
И вот сидят они в Испании.
Им без холуйства, как без памяти,
И неуютно без оков,
И раздражает независимость,
И дохлый их генералиссимус
На стеклах всех грузовиков.
***
Никогда я в своём журнале не печатаю чужие тексты, тем более поэзию – не моё амплуа. Но вот для Александра Яковлевича Аронова сделаю исключение.
* * *
Очень было бы неплохо, если б вдруг
Не осталось никаких мужчин на свете,
Скажем, вышли бы они на летний луг,
И куда-нибудь унёс их легкий ветер.
Вот тогда бы уже точно одному
Мне на целом белом свете ты б досталась,
Удивишься ты нахальству моему,
Но ведь я так говорю лишь потому,
Что давно на свете женщин не осталось.
* * *
Они владеют колдовством двери,
Колдовством пищи, искусством игры.
Но мы всё равно не очень-то верим,
Когда они с нами нежны и добры.
Он счастлив, когда он приходит вечером
И видит, что меня не украл никто,
И прижимает меня, и шепчет,
Когда я вспрыгну к нему на пальто.
Но если я соскочу с подоконника
И убегу, и меня убьют,
Он себе заведёт другого котёнка
Чтобы опять создавал уют.
***
Вот и опять предрассветные тени.
Утро застанет нас в граде великом.
На восемьсот тридцать шесть отречений
Ни одного петушиного крика.
КОРОЛЕВСКИЙ ВАЛЬС
Мимо рассветов прошёл и закатов
И не разведал секретов твоих:
Где дирижёры берут музыкантов
И лейтенанты берут рядовых?
Что всё же понял – список ролей.
Этот инкогнито. Тот без призванья.
Есть отреченья. Известны изгнанья.
Но не встречается не-королей.
Только шагни, за тобою встают –
Даже оглядываться не стоит –
Верное войско твоё молодое,
Сомкнутый строй, строгий салют.
Так как, однако, и экстренных мер
Хоть раз в неделю мало, к несчастью,
Кто кое-как управляется с властью,
Кто не справляется, я, например.
Но, выжимая эту войну,
Эту страну, засуху эту,
Я всё равно ведь готовлюсь к ответу,
Даже когда и не тяну.
Так что, начнём. Донесения. Сбор.
Карту. Резерв. Глубину обороны.
... Ниже знамён разлетелись вороны,
Давит виски головной убор.
МАРКИ
А может быть, марки вот так разложить –
Сначала – потом – и на третье, -
Чтоб расположеньем уже предложить
Концепцию хода столетий?
Но марки-то лягут, согласья полны,
Чернея, краснея, белея.
И между боями кровавой войны
Поместятся их юбилеи...
... Нет, дай-ка положим людей на подбор –
Портретная ровная стенка:
Дзержинский, Руссо, Робеспьер, Косиор,
Мичурин, Вавилов, Лысенко.
Мой парень плечом ко мне тесно приник
И в щеку внимательно дышит.
Моих рассуждений, пока я про них
Молчу, он, конечно, не слышит.
Он верит, что я-то уж знаю, как жить,
И к мудрости взрослой ревнует.
А что если марки нам так положить,
Чтоб синюю с синей – и ну их.
ВОЛК
И нет свободы.
И Волк в степи
Просто на самой большой цепи.
И когда, уйдя в свою степь,
Он садится выть на луну,
На что он жалуется –
На цепь
Или на её длину?
***
Бьют в небо яблоки. Сижу
Растерянный, совсем не нужный,
До каждой клеточки не южный,
Бьют в небо яблоки. Слежу
Антоновскую канонаду,
Скрипя ветвями, как канатом,
Бьют в небо яблоки. Дрожу:
Апорт как «пли», ранет мортирой
Рванет, а после ремонтируй,
Бьют в небо яблоки. Грожу
Ста облакам: «Попались? То-то!»
Испуганы. Осели. Тонут.
Бьют в небо яблоки. Схожу
С ума. Вот север, стынут кости.
- Да что с тобою? – спросят гости.
- Бьют в небо яблоки, - скажу.
***
Литсотрудник на полставки,
На подхвате в трёх местах,
Год в уме, два дня в остатке,
Потерявший стыд и страх,
Боком выросший из детства,
Отыскавший благодать,
Отучившийся страдать,
Научившийся вертеться, -
Ты увидь себя, увидь,
Это очень интересно –
Там где шумно, дымно, тесно,
Бедной сволочью прожить.
* * *
К нам пришёл Александр Аронов
И понравился сразу не всем.
Тем отдельных никак не затронув,
Он коснулся ответственных тем.
Иногда он бывает спокоен.
А пройдёт две недели – чудак.
»Боже мой, - говорит, - боже мой, - он, -
Как же так, - говорит, как же так».
Часто бабушки на перекрёстке
Уважительно прячут внучат,
Когда книжки несёт он в авоське,
Что-то громко при этом шепча.
Он не то, чтоб решительней тигра,
И, пожалуй, внушительней слон.
Но зато оглушительно тихо
В тех местах, где отсутствует он.
Вот узнала от
merihlyundа, что Аронова, оказывается, уже 4 года нет с нами, и стало мне как-то оглушительно тихо...
