![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
azbukivediЛюбовь Семёновна увидела это объявление в русскоязычной газете совершенно случайно, она вообще на рекламу никогда не смотрела, а газету покупала исключительно ради кроссвордов. Листая газету в поисках кроссворда, она невольно обратила внимание на фотографию большого могильного камня, под которой было написано:
Уход за могилами ваших родных и близких в в Москве! Качественно. Недорого. Вышлем фотографии.
Любовь Семёновна разом забыла про кроссворд, взяла газету, тяжело и медленно встала и пошла к телефону. С тех пор, как умерла Софочка, за могилами ухаживать было совершенно некому, и Любовь Семёновна просыпалась в пять утра в первое воскресенье каждого месяца, вспоминала, что на кладбище ехать не надо, что до Сёминой и маминой могилы часов двенадцать лёту, что Софочки больше нет, что на её могиле Любовь Семёновна не была ни разу, потому что Софочка умерла уже после отъезда Любови Семёновны и её семьи в Америку, что всё там на кладбище зарастает травой, покрывается пылью и грязью... А ведь это ещё пол беды, не дай Бог придут какие-нибудь вандалы и свастику нарисуют или памятники снесут! Любовь Семёновна лежала и тихо плакала в подушку от беспомощности – каждое первое воскресенье каждого месяца.
***
Поездки на кладбище всегда давались нелегко. Нужно было ехать сначала на метро, потом на двух автобусах, тащить веник, ведёрко, тяпку, цветы, ещё какие-то мелочи, причём в любую погоду - в жару, в холод, под дождём... Хорошая погода на первое воскресенье месяца не выпадала почти никогда. Или это Любови Семёновне так казалось... Ноги давно уже были не те, мучали ревматизм и одышка, автобус не приходил вовремя, ведёрко оттягивало руку. Если бы кто-то мог сделать это за неё, сделать так, как надо, Любовь Семёновна с радостью поделилась бы обязанностями, но за исключением Софочки, на кладбище никто ехать не хотел, дети дружно говорили, что бывают пару раз в год, и достаточно, что у них у самих дети маленькие, работа, квартира, машина – некогда. А Любовь Семёновна была человеком с ярко выраженным чувством долга, вечно на подхвате, из тех, на ком «ездят». Дочь вечно её за это ругала, дочь вообще не в мать пошла, а в бабушку, умела дать от ворот поворот кому угодно. А Любовь Семёновна не могла.
Жила она рядом с кондитерской, где часто «выкидывали» торты, и покупка торта ко дню рождения всех друзей, знакомых и сотрудников традиционно ложилась на плечи Любовь Семёновны. Дочь постоянно пеняла ей часы, потраченные на стояние в очередях за тортами, но Любовь Семёновна всегда оправдывалась: у того ребёнок маленький, этому очень далеко ехать, к такой-то свекровь приехала и заболела, кто же торт купит на день рождения начальника? Её частенько посылали то в колхоз, то на дежурство, то на очередную акцию какую-нибудь, и Любовь Семёновна безотказно топала на митинги протеста, ехала, будучи простуженной, в глушь на картошку, шла на субботник, уговорив соседку поухаживать за больной матерью и присмотреть за дочкой, занимала очередь всем и вся, была послушна и безотказна. У всех, всегда были более сложные обстоятельства, а она уж как-нибудь...
***
Сначала Любовь Семновна шла к могиле матери. Убирать особо много не нужно было, она ведь приезжала каждый месяц, и Любовь Семёновна просто стояла рядом, гладила памятник, аккуратно ставила в баночку цветы, рассказывала маме новости, о себе, о совсем уже больной тёте Зине, о на глазах взрослеющей дочери, о потёкшем кране, о Мане из соседнего подъезда, которую дети увезли в Израиль... Только о том, что Сёмы больше нет не говорила никогда. Хотя вот же он, рядом тут лежит, наверняка она знает... А вдруг нет? Кто их знает, покойников, что им известно, а что нет. Если знает, так и говорить не о чем, а если нет, то и не надо.
С момента ранней и такой глупой гибели мужа в автокатастрофе прошло уж много лет, но до конца смириться в его смертью Любовь Семёновна так и не смогла. И никого у неё с тех пор не было, как-то не получилось. С Сёмой она говорила, в основном, о дочке, о её успехах, кавалерах, подружках, нарядах. Вздыхала, смахивая слезинки с глаз, клала камешки на памятник, гладила фотографию и нехотя уходила.
Потом Любовь Семёновна навещала и облагораживала могилы ещё нескольких близких и дальних родственников и с чувством выполненного долга направлялась к автобусной остановке. И каждый раз, проходя третий поворот налево, она замедляла шаг. Надо подойти к Мусе. Может, не стоит, что сказала бы мама? И каждый раз Любовь Семёновна поворачивала налево и шла к Мусиной могиле. С Мусей она не разговаривала, только деловито смахивала пыль с памятника, слегка прибирала и пропалывала участок и быстро уходила. На автобус она из-за Муси всё равно опаздывала, ну да ничего, можно подождать следующего.
***
Их отношения дали трещину в эвакуации. Любовь Семёновна, тогда просто Люба, совсем ещё девчонка, приехала с мамой Риммой в Ашхабад и поселилась у маминой сестры, Муси, которая ютилась в маленькой комнатушке с сыном Эдиком. Мусин муж погиб в первые дни войны, и вся Мусина энергия и любовь была направлена теперь исключительно на сына. Муся знала, что больше детей у неё не будет, и боялась на Эдичку дышать, сдувала пылинки, исполняла все желания, насколько это было возможно в военном Ашхабаде, жила и дышала этим ребёнком. Сначала она с радостью приняла сестру, была счастлива просто, что та жива и здорова и будет кому теперь помогать по хозяйству, но долго это не продолжалось. Муся была совсем как Люба, точнее, Люба как Муся – мягкие, безотказные, всепрощающие, а вот мама... Мама у Любы была сильной, властной женщиной, глубоко порядочной и по-своему доброй, но необыкновенно гордой и непримиримой. С сестрой и дочкой она ужилась бы прекрасно, те ценили её решительность и нуждались, прямо скажем, в сильной руке, но в комнате ведь жил ещё Эдик...
Эдик, которого Муся называла не иначе как Эдичка и даже Эдюсик, был горд и непримирим в маму, а скверным характером пошёл в своего отца, да ещё проходил через самый сложный период подросткового возраста – ему было 14. Потеряв отца и оказавшисть в одной комнате с тремя женщинами, Эдик взбунтовался. Он бесконечно ссорился с Любой, скандалил, что-то требовал, говорил матери, что её сестра и племянница обещали приехать «на время», пока не подыщут своё жилище, что он с ними жить не собирается, что ему нечем тут дышать, что он сбежит от них на фронт. Эдик был труслив и ни на какой фронт бы не сбежал, он и мальчишек-то соседских боялся и драться никогда не умел, но Муся каждый раз хваталась за сердце и начинала его увещевать. Римма же бесконечно критиковала сестру за потакание сыну, пыталась поставить его поведение в приемлимые для себя рамки, натыкалась на «вы мне не мать и не учите меня», злилась на Мусю за бесхребетность и считала, что та вконец испортила Эдика.
Всё закончилось довольно печально: Эдик заявил, что голоден, и потребовал лишний кусок хлеба, Римма строго сказала, что хлеб выдают по карточкам, и свою долю он уже съел, Эдил попытался вырвать хлеб силой, Муся закричала «ОТДАЙ ЕМУ МОЙ!», сестра бросила на неё грозный взгляд и отказалась, сынок опять полез за хлебом и схлопотал подзатыльник. После чего развернулся и вышел из дому. Муся бросилась следом. Что там Эдик сказал матери, неизвестно, хотя догадаться можно, только в тот же вечер Муся, отводя глаза и нервно теребя манжет платья, тихо сказала сестре, что, может, им с Любочкой всё-таки стоит поискать квартиру...
Римма собрала вещи, взяла дочь за руку и ушла. В никуда. Муся следом не побежала.
Муся попала в Ашхабад одной из первых и смогла получить чистую, сухую комнату недалеко от центра. К моменту разрыва между сёстрами Ашхабад был заполнен эвакуированными до отказа, и жить Любе с матерью было негде. В итоге, помыкавшись, они нашли комнатушку где-то на обочине, с жуткими соседями, удобствами во дворе, крысами и огромными щелями, из которых дуло. Люба почти сразу серьёзно заболела, провалялась с выскокой температурой почти месяц, еле выжила. Тогда же пришла похоронка с фронта на отца... За тот год Римма поседела и постарела лет на десять. А с Мусей общаться отказалась напрочь.
Выжить им помогли тётя Зина с Софочкой, мать и дочь, седьмая вода на киселе, на самом деле, – тётя Зина приходилась троюродной сестрой отцу Риммы и Муси, хотя и была одного с Риммой возраста. Они приехали в Ашхабад ранней весной и мыкались в поисках квартиры. К Мусе путь был заказан: Эдик поставил выбор: или я, или они, а отказывать сыну Муся так и не научилась. Римма взяла женщин к себе, и они стали жить вчетвером. Софа и Люба вместе гоняли крыс, затыкали щели, бегали отоваривать карточки, помогали матерям по хозяйству и как-то очень быстро сдружились. На всю оставшуюся жизнь. Зина и Римма тоже неплохо уживались, поддерживали друг друга, делились всем, что было, и вместе ждали весточек с фронта. Римме ждать было уже нечего, но она переживала за Зину.
Муж тёти Зины вернулся с войны живым, но израненным и совершенно сломленным, и долго не прожил, умер через несколько лет.
***
После войны Муся изо всех сил пыталась наладить контакт, приходила, просила прощения, увещевала как могла, но без особого успеха. Римма впускала сестру в дом, поила чаем, поддерживала беседу, но была суха, ничем не делилась и всячески показывала, что эти визиты ей в тягость.
Тем временем, родители Мусиного покойного мужа прописали Эдика в своей квартире, чтобы жилплощать досталась единственному внуку. Вскоре они умерли, и Эдик перехал на другой конец Москвы. Мать он не навещал. Она же каждую неделю, накупив на последние деньги продуктов и простояв день у плиты, пилила на другой конец города с полными сумками еды для своего мальчика. Телефона у неё не было, предупредить о своём визите она не могла, хотя приезжала всегда примерно в одно и то же время. Иногда Эдика не было дома, и она часами сидела на скамейке у подъезда, дожидаясь сына, волнуясь за скоропортящиеся продукты. А иногда Эдюсик был не один и отказывался открывать дверь, и она опять сидела у подъезда, ждала, пока очередная пассия уйдёт, зная, что потом сын обругает её за вмешательство в личную жизнь. Если же Эдик был дома один, он принимал мать, забирал продукты, коротко и неохотно рассказывал о своей жизни, с явным неудовольствием на лице выслушивал Мусины жалобы на здоровье и соседей и сообщал матери, что он куда-то там спешит или что у него много работы.
- Это всё потому, что ты его избаловала в своё время, никогда «нет» не умела говорить, всё ему прощала и прощаешь, - отчитывала сестру Римма.
А за глаза говорила прямо: «Эдик вырос сволочью. А виновата – Муся.»
- Ну что ты мама, - оправдывала Люба тётю, - ну как ты можешь так говорить, это же твой племянник! Ну, он эгоист немного, она его действительно баловала, но у неё же нет больше никого!
- Надо научиться говорить «нет»! Иначе они сядут на голову, - стояла на своём мать.
Люба только вздыхала. Она-то тётю понимала, она сама не умела говорить это жёсткое слово и уж тем более не умела противостоять напористому и наглому двоюродному брату. С одной стороны, она восхищалась матерью, завидовала ей, с другой, мать казалась слишком холодной, непримиримой. Люба знала, что благодаря матери не избалована и хорошо воспитана, но ей всегда не хватало тепла и понимания.
- Я же не Эдик, мама! – говорила она. – Ну почему ты не уступишь мне хоть в чём-то, хочь иногда, а?
- А в чём тебе надо уступать? – удивлялась мать, - ты никогда ни на чём не настаиваешь. Хочешь чего-то – отстаивай свою позицию. А то я говорю, ты соглашаешься, где там место уступкам?
«Как она не понимает, что мы сделаны из другого теста?» - думала Люба. Красивая, высокая, статная, с яркими губами и огнём в глазах Римма действительно сильно отличалась от тихой, внешне заурядной и малозаметной в толпе Муси, на которую так походила её дочь. «Если бы меня моя дочь один раз так встретила, так бы со мной обращалась, как твой Эдик с тобой, ноги мы моей там не было!» - кричала сестре Римма.
Муся только укоризненно смотрела на сестру, вздыхала и говорила, что ей пора домой.
Любе было куда проще с мягкой, ласковой Мусей, да и Муся её обожала, но мать не приветствовала их встречи и каждый раз напоминала дочери, что «благодаря» Мусе она чуть не умерла в эвакуации. Спорить с Риммой Люба не умела.
***
Римма умирала долго. Почему-то считалось, что раковым больным нельзя говорить их диагноз или сообщать, что они умирают, но Римма знала. Почти сразу всё поняла: по тому, как смотрели в сторону врачи и друзья, как не совпадали с симптомами выдаваемые ей диагнозы, как уходили силы, истощалось тело, усиливались боли. Люба была с ней всё время, постоянно приходили друзья, родственники, Софочка, тётя Зина, даже сотрудники с работы, только Эдик ни разу не появился. Впрочем, его и не ждали. Мусю тоже не ждали – чем хуже становилось Римме, тем меньше она хотела видеть сестру.
- Любочка, объясни ей, мне нужны сейчас только положительные эмоции, а она вызывает только отрицательные. Я не хочу её видеть.
Муся плакала, но волю сестры уважала. Телефона у неё по-прежнему не было, и она ехала целый час в один конец, чтобы узнать что-то о Римме, но в комнату к больной не заходила, а шепталась с Любой на кухне. Узнавала всё, что могла о здоровье сестры, оставляла продукты и гостинцы и уезжала, на цыпочках прокрадываясь к двери, чтобы Римма, не дай Бог, не услышала её шаги.
На кладбище она пришла, даже сына с собой привела. Эдик явно скучал и отбывал повинность. Он к тому моменту успел два раза развестись, дочек брал к себе редко, а к матери их не возил никогда. Как ни умоляла Муся Эдика и его бывших жён дать ей хоть немного пообщаться с внучками, видела она их дай Бог если два-три раза в год. Жаловаться на одиночество давно перестала – никому не интересно.
К гробу Муся не подошла, речей не говорила, жалась к краю толпы, тихо плакала и боялась встречаться глазами с тётей Зиной и Софой. После похорон она подошла к Любе и еле слышно спросила:
- Любочка... мама...что-нибудь говорила про меня? То есть, я имею в виду, она простила меня?
Врать Люба не хотела, а правду сказать не могла, так и стояла, глотая слёзы, не в силах вымолвить не слова. Муся всё поняла и просто отошла, смахивая слезинки с уголков глаз.
***
Муся прожила ещё десять лет... Последние пять были самыми тяжёлыми: она уже не могла ездить к Эдику, сам он почти никогда не приезжал, да и на телефонные звонки отвечал редко. Внучек она совсем не видела, и никто, кроме Любы, к ней не заходил. Люба, правда, тоже приходила редко: каждый раз чувствовала вину перед матерью, как будто ослушивалась её. Да и своих забот хватало: муж, дети... Когда несчастная, одинокая старуха наконец умерла, Любовь Семёновна, к стыду своему, почувствовала облегчение. Она успокаивала свою совесть тем, что Муся сама давно ждала смерти, устав от болезней и одиночества.
А через месяц, ранней весной, погиб Семён...
Любовь Семёновна не была на кладбище пол года. Понимала, что впадёт в депрессию на много дней, а этого она позволить себе не могла, надо было растить дочь. Она пыталась не думать о муже, о кладбище, не думать ни о чём, только протаскивать себя сквозь день, каждый день, по частям. Пережить утро, прожить день, дотащиться до вечера, выпить снотворное и уснуть. Заниматься хозяйством, не запускать ребёнка, работать, поддерживать оболочку, не давая понять окружающим, что внутри пусто, ничего нет. Никто и не понял – только Софочка, сама недавно потерявшая мать, помогала лучшей подруге чем могла. Сама Софа замуж так и не вышла, детей у неё не было, и Любиной дочке она стала второй матерью. Софочка же ездила на кладбище, убирала могилы тёти Зины, Семёна и Риммы и докладывала Любовь Семёновне, чтобы та не волновалась.
***
Любовь Семёновна оправилась только осенью. Было первое воскресенье Октября, лил проливной дождь, но она собрала вещи и поехала. Могилы были в порядке, трава прополота, памятники вымыты дождём. Любовь Семёновна постояла, поговорила с любимыми, поплакала и засобиралась домой. Проходя мимо третьего поворота налево, внезапно остановилась, вспомнила: Муся!
«Мама поймёт», - подумала Любовь Семёновна и свернула на дорожку, ведущую к Мусиной могиле.
Здесь явно никого не было с момента похорон. Участок зарос, памятник был покрыт грязью, которую не смывал даже дождь, заборчик покосился, Мусина могила стояла совершенно заброшенная, неухоженная и одинокая, как сама Муся. Любовь Семёновна принялась за работу, не замечая дождя, пропалывая, поправляя, очищая, глотая слёзы и бормоча проклятья в адрес Эдика. Она обещала себе позвонить ему, как только приедет домой, и высказать всё, что думает об этом ублюдке, раз и навсегда, пусть знает.
Дома она три раза брала трубку, один раз даже набрала номер, но услышав «Аллё» незнакомой женщины, тут же трубку положила. И в очередной раз подумала, что она, Любовь Семёновна, всё-таки очень похожа на свою тётю.
На кладбище она с тех пор стала ходить каждый месяц, в первое воскресенье. Так уж привыкла. К маме, к мужу, к тёте Зине, и к тёте Мусе. А как же иначе?
***
- Алё? Алё? Здравствуйте. Это вы ухаживаете за памятниками в Москве? Да, да, я очень заинтересована. Ну что ж, цена как цена... Да, согласна. Могил? Четыре. У меня и номера участков есть. Они рядом там все, вы записываете? Зальцман Семён Петрович, Кульчинская Зинаида Абрамовна, Кульчинская Софья Михайловна, Пельц Римма Борисовна. Всё. И номера запишите. Фотографии обязательно, а как же? Пишите адрес. Куда чек слать?
- Ой, подождите, подождите, вы ещё там? А можно ещё одну могилу? У меня номера только нет, но я вам объясню, как пройти, вторая могила справа, если повернёте налево, это третий поворот налево, если от тех могил к выходу идти. Да. Да. Устроит, устроит. Рохман Мария Борисовна. Муся.
Уход за могилами ваших родных и близких в в Москве! Качественно. Недорого. Вышлем фотографии.
Любовь Семёновна разом забыла про кроссворд, взяла газету, тяжело и медленно встала и пошла к телефону. С тех пор, как умерла Софочка, за могилами ухаживать было совершенно некому, и Любовь Семёновна просыпалась в пять утра в первое воскресенье каждого месяца, вспоминала, что на кладбище ехать не надо, что до Сёминой и маминой могилы часов двенадцать лёту, что Софочки больше нет, что на её могиле Любовь Семёновна не была ни разу, потому что Софочка умерла уже после отъезда Любови Семёновны и её семьи в Америку, что всё там на кладбище зарастает травой, покрывается пылью и грязью... А ведь это ещё пол беды, не дай Бог придут какие-нибудь вандалы и свастику нарисуют или памятники снесут! Любовь Семёновна лежала и тихо плакала в подушку от беспомощности – каждое первое воскресенье каждого месяца.
***
Поездки на кладбище всегда давались нелегко. Нужно было ехать сначала на метро, потом на двух автобусах, тащить веник, ведёрко, тяпку, цветы, ещё какие-то мелочи, причём в любую погоду - в жару, в холод, под дождём... Хорошая погода на первое воскресенье месяца не выпадала почти никогда. Или это Любови Семёновне так казалось... Ноги давно уже были не те, мучали ревматизм и одышка, автобус не приходил вовремя, ведёрко оттягивало руку. Если бы кто-то мог сделать это за неё, сделать так, как надо, Любовь Семёновна с радостью поделилась бы обязанностями, но за исключением Софочки, на кладбище никто ехать не хотел, дети дружно говорили, что бывают пару раз в год, и достаточно, что у них у самих дети маленькие, работа, квартира, машина – некогда. А Любовь Семёновна была человеком с ярко выраженным чувством долга, вечно на подхвате, из тех, на ком «ездят». Дочь вечно её за это ругала, дочь вообще не в мать пошла, а в бабушку, умела дать от ворот поворот кому угодно. А Любовь Семёновна не могла.
Жила она рядом с кондитерской, где часто «выкидывали» торты, и покупка торта ко дню рождения всех друзей, знакомых и сотрудников традиционно ложилась на плечи Любовь Семёновны. Дочь постоянно пеняла ей часы, потраченные на стояние в очередях за тортами, но Любовь Семёновна всегда оправдывалась: у того ребёнок маленький, этому очень далеко ехать, к такой-то свекровь приехала и заболела, кто же торт купит на день рождения начальника? Её частенько посылали то в колхоз, то на дежурство, то на очередную акцию какую-нибудь, и Любовь Семёновна безотказно топала на митинги протеста, ехала, будучи простуженной, в глушь на картошку, шла на субботник, уговорив соседку поухаживать за больной матерью и присмотреть за дочкой, занимала очередь всем и вся, была послушна и безотказна. У всех, всегда были более сложные обстоятельства, а она уж как-нибудь...
***
Сначала Любовь Семновна шла к могиле матери. Убирать особо много не нужно было, она ведь приезжала каждый месяц, и Любовь Семёновна просто стояла рядом, гладила памятник, аккуратно ставила в баночку цветы, рассказывала маме новости, о себе, о совсем уже больной тёте Зине, о на глазах взрослеющей дочери, о потёкшем кране, о Мане из соседнего подъезда, которую дети увезли в Израиль... Только о том, что Сёмы больше нет не говорила никогда. Хотя вот же он, рядом тут лежит, наверняка она знает... А вдруг нет? Кто их знает, покойников, что им известно, а что нет. Если знает, так и говорить не о чем, а если нет, то и не надо.
С момента ранней и такой глупой гибели мужа в автокатастрофе прошло уж много лет, но до конца смириться в его смертью Любовь Семёновна так и не смогла. И никого у неё с тех пор не было, как-то не получилось. С Сёмой она говорила, в основном, о дочке, о её успехах, кавалерах, подружках, нарядах. Вздыхала, смахивая слезинки с глаз, клала камешки на памятник, гладила фотографию и нехотя уходила.
Потом Любовь Семёновна навещала и облагораживала могилы ещё нескольких близких и дальних родственников и с чувством выполненного долга направлялась к автобусной остановке. И каждый раз, проходя третий поворот налево, она замедляла шаг. Надо подойти к Мусе. Может, не стоит, что сказала бы мама? И каждый раз Любовь Семёновна поворачивала налево и шла к Мусиной могиле. С Мусей она не разговаривала, только деловито смахивала пыль с памятника, слегка прибирала и пропалывала участок и быстро уходила. На автобус она из-за Муси всё равно опаздывала, ну да ничего, можно подождать следующего.
***
Их отношения дали трещину в эвакуации. Любовь Семёновна, тогда просто Люба, совсем ещё девчонка, приехала с мамой Риммой в Ашхабад и поселилась у маминой сестры, Муси, которая ютилась в маленькой комнатушке с сыном Эдиком. Мусин муж погиб в первые дни войны, и вся Мусина энергия и любовь была направлена теперь исключительно на сына. Муся знала, что больше детей у неё не будет, и боялась на Эдичку дышать, сдувала пылинки, исполняла все желания, насколько это было возможно в военном Ашхабаде, жила и дышала этим ребёнком. Сначала она с радостью приняла сестру, была счастлива просто, что та жива и здорова и будет кому теперь помогать по хозяйству, но долго это не продолжалось. Муся была совсем как Люба, точнее, Люба как Муся – мягкие, безотказные, всепрощающие, а вот мама... Мама у Любы была сильной, властной женщиной, глубоко порядочной и по-своему доброй, но необыкновенно гордой и непримиримой. С сестрой и дочкой она ужилась бы прекрасно, те ценили её решительность и нуждались, прямо скажем, в сильной руке, но в комнате ведь жил ещё Эдик...
Эдик, которого Муся называла не иначе как Эдичка и даже Эдюсик, был горд и непримирим в маму, а скверным характером пошёл в своего отца, да ещё проходил через самый сложный период подросткового возраста – ему было 14. Потеряв отца и оказавшисть в одной комнате с тремя женщинами, Эдик взбунтовался. Он бесконечно ссорился с Любой, скандалил, что-то требовал, говорил матери, что её сестра и племянница обещали приехать «на время», пока не подыщут своё жилище, что он с ними жить не собирается, что ему нечем тут дышать, что он сбежит от них на фронт. Эдик был труслив и ни на какой фронт бы не сбежал, он и мальчишек-то соседских боялся и драться никогда не умел, но Муся каждый раз хваталась за сердце и начинала его увещевать. Римма же бесконечно критиковала сестру за потакание сыну, пыталась поставить его поведение в приемлимые для себя рамки, натыкалась на «вы мне не мать и не учите меня», злилась на Мусю за бесхребетность и считала, что та вконец испортила Эдика.
Всё закончилось довольно печально: Эдик заявил, что голоден, и потребовал лишний кусок хлеба, Римма строго сказала, что хлеб выдают по карточкам, и свою долю он уже съел, Эдил попытался вырвать хлеб силой, Муся закричала «ОТДАЙ ЕМУ МОЙ!», сестра бросила на неё грозный взгляд и отказалась, сынок опять полез за хлебом и схлопотал подзатыльник. После чего развернулся и вышел из дому. Муся бросилась следом. Что там Эдик сказал матери, неизвестно, хотя догадаться можно, только в тот же вечер Муся, отводя глаза и нервно теребя манжет платья, тихо сказала сестре, что, может, им с Любочкой всё-таки стоит поискать квартиру...
Римма собрала вещи, взяла дочь за руку и ушла. В никуда. Муся следом не побежала.
Муся попала в Ашхабад одной из первых и смогла получить чистую, сухую комнату недалеко от центра. К моменту разрыва между сёстрами Ашхабад был заполнен эвакуированными до отказа, и жить Любе с матерью было негде. В итоге, помыкавшись, они нашли комнатушку где-то на обочине, с жуткими соседями, удобствами во дворе, крысами и огромными щелями, из которых дуло. Люба почти сразу серьёзно заболела, провалялась с выскокой температурой почти месяц, еле выжила. Тогда же пришла похоронка с фронта на отца... За тот год Римма поседела и постарела лет на десять. А с Мусей общаться отказалась напрочь.
Выжить им помогли тётя Зина с Софочкой, мать и дочь, седьмая вода на киселе, на самом деле, – тётя Зина приходилась троюродной сестрой отцу Риммы и Муси, хотя и была одного с Риммой возраста. Они приехали в Ашхабад ранней весной и мыкались в поисках квартиры. К Мусе путь был заказан: Эдик поставил выбор: или я, или они, а отказывать сыну Муся так и не научилась. Римма взяла женщин к себе, и они стали жить вчетвером. Софа и Люба вместе гоняли крыс, затыкали щели, бегали отоваривать карточки, помогали матерям по хозяйству и как-то очень быстро сдружились. На всю оставшуюся жизнь. Зина и Римма тоже неплохо уживались, поддерживали друг друга, делились всем, что было, и вместе ждали весточек с фронта. Римме ждать было уже нечего, но она переживала за Зину.
Муж тёти Зины вернулся с войны живым, но израненным и совершенно сломленным, и долго не прожил, умер через несколько лет.
***
После войны Муся изо всех сил пыталась наладить контакт, приходила, просила прощения, увещевала как могла, но без особого успеха. Римма впускала сестру в дом, поила чаем, поддерживала беседу, но была суха, ничем не делилась и всячески показывала, что эти визиты ей в тягость.
Тем временем, родители Мусиного покойного мужа прописали Эдика в своей квартире, чтобы жилплощать досталась единственному внуку. Вскоре они умерли, и Эдик перехал на другой конец Москвы. Мать он не навещал. Она же каждую неделю, накупив на последние деньги продуктов и простояв день у плиты, пилила на другой конец города с полными сумками еды для своего мальчика. Телефона у неё не было, предупредить о своём визите она не могла, хотя приезжала всегда примерно в одно и то же время. Иногда Эдика не было дома, и она часами сидела на скамейке у подъезда, дожидаясь сына, волнуясь за скоропортящиеся продукты. А иногда Эдюсик был не один и отказывался открывать дверь, и она опять сидела у подъезда, ждала, пока очередная пассия уйдёт, зная, что потом сын обругает её за вмешательство в личную жизнь. Если же Эдик был дома один, он принимал мать, забирал продукты, коротко и неохотно рассказывал о своей жизни, с явным неудовольствием на лице выслушивал Мусины жалобы на здоровье и соседей и сообщал матери, что он куда-то там спешит или что у него много работы.
- Это всё потому, что ты его избаловала в своё время, никогда «нет» не умела говорить, всё ему прощала и прощаешь, - отчитывала сестру Римма.
А за глаза говорила прямо: «Эдик вырос сволочью. А виновата – Муся.»
- Ну что ты мама, - оправдывала Люба тётю, - ну как ты можешь так говорить, это же твой племянник! Ну, он эгоист немного, она его действительно баловала, но у неё же нет больше никого!
- Надо научиться говорить «нет»! Иначе они сядут на голову, - стояла на своём мать.
Люба только вздыхала. Она-то тётю понимала, она сама не умела говорить это жёсткое слово и уж тем более не умела противостоять напористому и наглому двоюродному брату. С одной стороны, она восхищалась матерью, завидовала ей, с другой, мать казалась слишком холодной, непримиримой. Люба знала, что благодаря матери не избалована и хорошо воспитана, но ей всегда не хватало тепла и понимания.
- Я же не Эдик, мама! – говорила она. – Ну почему ты не уступишь мне хоть в чём-то, хочь иногда, а?
- А в чём тебе надо уступать? – удивлялась мать, - ты никогда ни на чём не настаиваешь. Хочешь чего-то – отстаивай свою позицию. А то я говорю, ты соглашаешься, где там место уступкам?
«Как она не понимает, что мы сделаны из другого теста?» - думала Люба. Красивая, высокая, статная, с яркими губами и огнём в глазах Римма действительно сильно отличалась от тихой, внешне заурядной и малозаметной в толпе Муси, на которую так походила её дочь. «Если бы меня моя дочь один раз так встретила, так бы со мной обращалась, как твой Эдик с тобой, ноги мы моей там не было!» - кричала сестре Римма.
Муся только укоризненно смотрела на сестру, вздыхала и говорила, что ей пора домой.
Любе было куда проще с мягкой, ласковой Мусей, да и Муся её обожала, но мать не приветствовала их встречи и каждый раз напоминала дочери, что «благодаря» Мусе она чуть не умерла в эвакуации. Спорить с Риммой Люба не умела.
***
Римма умирала долго. Почему-то считалось, что раковым больным нельзя говорить их диагноз или сообщать, что они умирают, но Римма знала. Почти сразу всё поняла: по тому, как смотрели в сторону врачи и друзья, как не совпадали с симптомами выдаваемые ей диагнозы, как уходили силы, истощалось тело, усиливались боли. Люба была с ней всё время, постоянно приходили друзья, родственники, Софочка, тётя Зина, даже сотрудники с работы, только Эдик ни разу не появился. Впрочем, его и не ждали. Мусю тоже не ждали – чем хуже становилось Римме, тем меньше она хотела видеть сестру.
- Любочка, объясни ей, мне нужны сейчас только положительные эмоции, а она вызывает только отрицательные. Я не хочу её видеть.
Муся плакала, но волю сестры уважала. Телефона у неё по-прежнему не было, и она ехала целый час в один конец, чтобы узнать что-то о Римме, но в комнату к больной не заходила, а шепталась с Любой на кухне. Узнавала всё, что могла о здоровье сестры, оставляла продукты и гостинцы и уезжала, на цыпочках прокрадываясь к двери, чтобы Римма, не дай Бог, не услышала её шаги.
На кладбище она пришла, даже сына с собой привела. Эдик явно скучал и отбывал повинность. Он к тому моменту успел два раза развестись, дочек брал к себе редко, а к матери их не возил никогда. Как ни умоляла Муся Эдика и его бывших жён дать ей хоть немного пообщаться с внучками, видела она их дай Бог если два-три раза в год. Жаловаться на одиночество давно перестала – никому не интересно.
К гробу Муся не подошла, речей не говорила, жалась к краю толпы, тихо плакала и боялась встречаться глазами с тётей Зиной и Софой. После похорон она подошла к Любе и еле слышно спросила:
- Любочка... мама...что-нибудь говорила про меня? То есть, я имею в виду, она простила меня?
Врать Люба не хотела, а правду сказать не могла, так и стояла, глотая слёзы, не в силах вымолвить не слова. Муся всё поняла и просто отошла, смахивая слезинки с уголков глаз.
***
Муся прожила ещё десять лет... Последние пять были самыми тяжёлыми: она уже не могла ездить к Эдику, сам он почти никогда не приезжал, да и на телефонные звонки отвечал редко. Внучек она совсем не видела, и никто, кроме Любы, к ней не заходил. Люба, правда, тоже приходила редко: каждый раз чувствовала вину перед матерью, как будто ослушивалась её. Да и своих забот хватало: муж, дети... Когда несчастная, одинокая старуха наконец умерла, Любовь Семёновна, к стыду своему, почувствовала облегчение. Она успокаивала свою совесть тем, что Муся сама давно ждала смерти, устав от болезней и одиночества.
А через месяц, ранней весной, погиб Семён...
Любовь Семёновна не была на кладбище пол года. Понимала, что впадёт в депрессию на много дней, а этого она позволить себе не могла, надо было растить дочь. Она пыталась не думать о муже, о кладбище, не думать ни о чём, только протаскивать себя сквозь день, каждый день, по частям. Пережить утро, прожить день, дотащиться до вечера, выпить снотворное и уснуть. Заниматься хозяйством, не запускать ребёнка, работать, поддерживать оболочку, не давая понять окружающим, что внутри пусто, ничего нет. Никто и не понял – только Софочка, сама недавно потерявшая мать, помогала лучшей подруге чем могла. Сама Софа замуж так и не вышла, детей у неё не было, и Любиной дочке она стала второй матерью. Софочка же ездила на кладбище, убирала могилы тёти Зины, Семёна и Риммы и докладывала Любовь Семёновне, чтобы та не волновалась.
***
Любовь Семёновна оправилась только осенью. Было первое воскресенье Октября, лил проливной дождь, но она собрала вещи и поехала. Могилы были в порядке, трава прополота, памятники вымыты дождём. Любовь Семёновна постояла, поговорила с любимыми, поплакала и засобиралась домой. Проходя мимо третьего поворота налево, внезапно остановилась, вспомнила: Муся!
«Мама поймёт», - подумала Любовь Семёновна и свернула на дорожку, ведущую к Мусиной могиле.
Здесь явно никого не было с момента похорон. Участок зарос, памятник был покрыт грязью, которую не смывал даже дождь, заборчик покосился, Мусина могила стояла совершенно заброшенная, неухоженная и одинокая, как сама Муся. Любовь Семёновна принялась за работу, не замечая дождя, пропалывая, поправляя, очищая, глотая слёзы и бормоча проклятья в адрес Эдика. Она обещала себе позвонить ему, как только приедет домой, и высказать всё, что думает об этом ублюдке, раз и навсегда, пусть знает.
Дома она три раза брала трубку, один раз даже набрала номер, но услышав «Аллё» незнакомой женщины, тут же трубку положила. И в очередной раз подумала, что она, Любовь Семёновна, всё-таки очень похожа на свою тётю.
На кладбище она с тех пор стала ходить каждый месяц, в первое воскресенье. Так уж привыкла. К маме, к мужу, к тёте Зине, и к тёте Мусе. А как же иначе?
***
- Алё? Алё? Здравствуйте. Это вы ухаживаете за памятниками в Москве? Да, да, я очень заинтересована. Ну что ж, цена как цена... Да, согласна. Могил? Четыре. У меня и номера участков есть. Они рядом там все, вы записываете? Зальцман Семён Петрович, Кульчинская Зинаида Абрамовна, Кульчинская Софья Михайловна, Пельц Римма Борисовна. Всё. И номера запишите. Фотографии обязательно, а как же? Пишите адрес. Куда чек слать?
- Ой, подождите, подождите, вы ещё там? А можно ещё одну могилу? У меня номера только нет, но я вам объясню, как пройти, вторая могила справа, если повернёте налево, это третий поворот налево, если от тех могил к выходу идти. Да. Да. Устроит, устроит. Рохман Мария Борисовна. Муся.
