Пособие для уток
Oct. 21st, 2005 12:46 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
azbukivediДля Б.К.
Жилой комплекс назывался романтически, «Каменистый Ручей», и выглядел соответствующе: эдакий кусочек Бенилюкса с глянцевой туристической открытки - кирпичные домики, черепичные крыши, горящие по вечерам перед каждой дверью фонарики с жестяными завитушками по бокам, зелёные аллеи, клумбы с цветами, и пруд с фонтанчиком посередине. Вокруг пруда – скамеечки, а в пруду – утки. Как ни странно, страсти вокруг жизнерадостно крякающих братьев наших меньших кипели просто латиноамериканские. Те, кто жили подальше от пруда, уточек обожали и считали колоритным дополнением к псевдофламандскому пейзажу. Детишки визжали от восторга при виде пушистого утиного потомства; уток всячески ублажали и щедро кормили. Жильцы, чьи окна и двери выходили к пруду (за что ими были заплачены весьма дополнительные деньги), уток ненавидели лютой ненавистью за вечно загаженные веранды и проходы, гоняли их почём зря и ссорились с теми, кто уток подкармливал. Все жители комплекса чётко делились на утколюбителей и утконенавистников, и между ними шла упорная борьба. Последние даже как-то приобрели лебедя – кто-то рассказал, что утки в тех водоёмах, где лебеди обитают, не селятся. Затея, правда, не прошла: на второй день лебедя укусила обитающая в пруду черепаха, утколюбители быстренько позвонили в общество защиты животных, те приехали и лебедя забрали, от греха подальше. Потом утконенавистники пробовали гонять уток с собаками – но как только собаки уходили домой, утки возвращались, к тому же утколюбители публично стыдили своих соседей за негуманное отношение к пернатым и грозились опять настучать в общество защиты животных. В итоге утконенавистники капитулировали, но затребовали регулярную чистку своих веранд на общественные деньги. На том и порешили: между враждующими партиями установилось некое подобие перемирия, хотя миром там и не пахло: стороны едва здоровались.
***
Рон Шульц был уникален тем, что уток любил и кормил, хотя жил прямо у водоёма и отходы утиного пищеварения со своего дворика очищал с завидной регулярностью. Но это казалось ему сравнительно небольшой платой за утиную компанию. При всей своей занятости, Рон находил 15-20 минут каждое утро для того, чтобы посидеть на лавочке у пруда и покормить своих пернатых друзей. Он единственный среди жителей «с окнами на пруд» выступал на собраниях в защиту утколюбителей. После чего вставала его жена и начинала опровергать всё, что только что сказал муж. Обругать своего мужа прилюдно было одним из любимых занятий мадам Шульц: почти все обитатели комплекса рано или поздно должны были выслушивать истории о том, какой он некудышный хозяин, невнимательный муж, эгоист, интересующийся только работой, гадящими везде утками и корветами. Рон, если присутствовал при этих тирадах, только смущённо улыбался и бормотал: «Ну что ты, дорогая, ну перестань, ну чем тебе мешают мои корветы?».
Корветы были страстью Рона. Он покупал старые, ржавые машины и часами пропадал в гараже, восстанавливая их до первоначального блеска. Продать своё детище он, естественно, не мог, поэтому в гараже Рона стояло три сверкающих корвета, и ещё два красовались снаружи по причине нехватки места. На одном Рон ездил сам, а к остальным никто не смел прикасаться. Несколько раз в году он ездил на автомобильные шоу, в последние годы его часто приглашали туда судьёй. О корветах Роб мог говорить часами, сравнивать шоу корветов с выставкой собак (по крайней мере он свои детища любил не меньше) , рассказывать, как во время соревнования судья должен пройтись пальцем по каждой детальке мотора – чем дальше запрятанной, тем лучше – и убедиться, что ни на одной нет пыли или грязи, как каждая деталь должна сверкать и переливаться, как правильно полировать корвет, снаружи и изнутри, как машины одного и того же года ценятся по-разному, в зависимости от места и точного времени изготовления...
Честно говоря, Софию его бесконечная болтовня о корветах тоже утомляла, но в целом Рон ей нравился: добродушный, симпатичный дядька, с широкой душой и ясной улыбкой. София в утиных войнах не участвовала, хотя жила далеко от пруда и гулять со своим новорождённым ребёнком вокруг пруда очень любила. Тем не менее, она относилась к тому типу людей, которые всегда ставят себя на место других: аргументы жителей околопрудных домиков были ей понятны, она и сама не хотела бы перешагивать каждое утро через кучки утиного дерьма, особенно с детской коляской в руках. К тому же Софии только что исполнилось двадцать шесть, большинство утконенавистников были намного старше, а уважение к старшим было привито ей с детства.
Утки и стали причиной их с Роном знакомства. София, нагулявшись с утра по комплексу и усыпив ребёнка, садилась на скамеечку, Рон приходил кормить уток, они общались, даже подружились. Принадлежность Рона к «чужому» лагерю частенько была темой их бесед.
- Что, Рон, жена не ругает, когда ты уток кормишь? – слегка поддразнивала София.
- Ругает, как не без этого. Ну, да она меня по каждому поводу ругает, я уж привык. А уткам есть надо.
- Да ладно тебе, смотри, какие они жирные, кормят их тут задaрма, разленились совсем.
- Точно, Шерил моя говорит, что утки у нас на бессрочном пособии по безработице. Зачем работать, если и так платят?
- Забавно, и ведь верно, - улыбнулась София.
- Так она часто бывает права, я ж понимаю. Всё с корветами вожусь, а дома кран течёт и в подвале на стене трещина... Но это не моё, не могу. Не могу делать то, что ненавижу, вот такой я человек.
- Я её в чём-то понимаю, конечно, но я бы, если честно, предпочла, чтобы она ругала тебя наедине: всем соседям это слушать поднадоело.
- Ты права, но что делать? Вот такая она у меня. Мы двадцать лет вместе, я привык как-то. Когда любишь, то всё это кажется такой мелочью...
- Понимаю… Слушай, а у вас с Шерил была любовь с первого взгляда?
- У меня – да. Знаешь, мы же ещё подростками познакомились, я как увидел её, так на всю жизнь и влюбился.
- А она?
- А она ноль внимания. Я и так, и сяк – не хотела она со мной встречаться. Я к отцу её на работу устроился, только чтоб поближе быть. Думаю, отец на неё и надавил: мол, парень славный, видный, мастеровой, нечего артачиться. Она сначала сопротивлялась, но я не отставал, и в итоге она начала со мной гулять. Ты не думай, у неё много ухажёров было – девка-то красивая, - но несерьёзные все. А я сразу к отцу пошёл руки её просить. Семья там строгая была, религиозная, слово отца – закон. Вот так и поженились...
- А дальше что?
- А что дальше? Я на седьмом небе от счастья был, мечта моя сбылась. Любил её очень, и сейчас люблю, всю жизнь её одну люблю.
- И так вот прямо ни разу на сторону не посмотрел?
- Вот веришь ли, нет. И вроде возможностей полно было, езжу много по работе, и на шоу автомобильные, и мужик я вроде ничего, женщины часто западают, но нет, я Шерил никогда не изменял. Это первая и единственная женщина в моей жизни.
- Могу только позавидовать, - вздохнула София.
- Да ладно, чего завидовать, я вот в последнее время всё чаще задаюсь вопросом: а она любила меня хоть когда-нибудь?
- Ну, на этот вопрос только она может ответить.
- Не уверен, что хочу знать ответ, - Рон спохватился, что его слегда занесло, и прервал беседу. Пора было идти на работу.
София целый день думала о Шульцах. О красивой, яркой, стройной, всегда со вкусом одетой Шерил, за которой ухаживали, которой добивались, которой готовы были простить сволочной характер и двадцать лет пиления. О симпатичном, интересном, мягком Роне, всю жизнь хранившем верность этой женщине. Потом невольно начала думать о себе: о том, как мало её обхаживали, как мало ей по жизни прощали. Вот и сейчас муж в очередной командировке, а что он там делает, где он, с кем он – одному богу известно. Вот даётся ведь одним так много, а другим так мало. Не ценит Шерил мужа, ох не ценит, как будто нельзя кого-то нанять кран починить. Как будто увлечение корветами это вредная привычка или болезнь. Не алкоголик ведь, не бабник, ну, любит свои корветы – и что? Нет, ей всё мало, Шерил этой. Она бы на её месте…
***
Сплетничать о Шульцах жители «Каменистого Ручья» очень любили: засилие сверкающих корветов перед гаражом, красавица-жена, вечно пилящая своего мужа, милый, влюблённый в неё Рон, безропотно это сносящий, принадлежность к разным лагерям в утиной войне – всё это давало богатую пищу кривотолкам. Поэтому когда Рон в один прекрасный день собрал вещи и ушёл к Лилит, это стало новостью недели, даже месяца. К Лилит! Которой нет ещё тридцати! Весь комплекс бурлил, шептался и шушукался: вы слышали? Нет, вы представляете? Вот так прожил двадцать лет и вдруг ушёл! Лилит давно строила Рону глазки, над ней даже посмеивались: мол, не знаешь что-ли, что Рон Шульц на других женщин не смотрит? Он ведь на неё никогда особого внимания не обращал. А тут вдруг пришёл и сказал: давай вместе жить. Нет, конечно, винить его трудно, Шерил кого хочешь доведёт, но если уж кто-то умел сносить её характер, так это Рон. Вот тебе и раз... Слава богу, хоть живёт близко, детей будет часто видеть.
Ближе некуда – Лилит жила на соседней улице, чуть подальше от пруда, и была главной активисткой среди утколюбителей. На почве защиты уток они и познакомились. Выбор Рона многих удивил: эта бойкая, похожая на мальчика, женщина, внешне и в подмётки не годилась элегантной и женственной Шерил. Зато молодая, улыбчивая, характер лёгкий. Впрочем, кто их, мужиков, знает, одному богу известно, что его в ней привлекло.
Внешне ничего не изменилось. Рон по-прежнему ходил на работу, кормил уточек, натирал до зеркального блеска свои корветы, таскал сыновей-подростков на бейсбольные тренировки, обаятельно всем улыбался. Спрашивать его или ходящую с гордо поднятой головой и поджатыми губами Шерил о причине разрыва соседи боялись, и потому решили «прощупать» Лилит. Та поделилась с парой подружек, а от них уже новости разлетелись по всему комплексу.
Оказывается, Рон, после очередной словесной порки, решил задать жене так долго мучавший его вопрос: любила ли она его хоть когда-нибудь. Почему он задался этим вопросом именно сейчас, после двадцати лет совместной жизни, никто не знал: любопытство списали на кризис сорокалетия. Всё-таки мужику сорок через год, переосмысление ценностей происходит, с кем не бывает. Ответ был предсказуем: нет, не любила, никогда не любила. И он, Рон, мол, прекрасно это знает, его её любовь и не интересовала никогда, он просто хотел своё получить, не прямо так через папочку. Получил? Доволен? Чего жалуешься тогда? Зачем задавать идиотские вопросы через двадцать лет?
После всего, что она наговорила ему за последние годы, Шерил особой реакции на эту тираду не ожидала. Говорила ведь вещи и похуже, и при людях. Но Рон вдруг неожиданно заявил, что жить с ней больше не может. Спокойно так сказал, и начал собирать вещи.
Шерил закатила истерику: отсутствие любви не повод для развода, она без неё двадцать лет жила и ещё бы прожила, в её семье о разводах слыхать не слыхивали, это грех, это позор. Шерил никак в толк не могла взять, что за вожжа попала мужу под хвост: какая любовь? Её там и не было никогда, она считала это самоочевидным, тема в семье не обсуждалась. Есть же семья, дети, в конце концов, нельзя же так! Романтик хренов, любви ему подавай.
А Рон тем временем спокойненько пошёл к Лилит, выяснил, что его там с удовольствием примут, и вернулся вывозить из гаража корветы. Кроме корветов и личных вещей всё оставил жене и ушёл в тот же день.
Как ни странно, Рона никто не винил, даже собственный сыновья: представив жизнь с Шерил, какой бы красивой она ни была, все только вздыхали и руками махали – пусть хоть вторую половину жизни в миру и покое поживёт, достаточно ему. В любом случае, Рон на реакцию окружающих особого внимания не обращал. Он стал спокойно жить с Лилит, как будто всегда только с ней и был. Разговоры о женитьбе, правда, отклонял, говорил, что в эту петлю он больше не полезет.
***
Софию новости о переезде Рона потрясли. Не этот ли мужчина ещё пару месяцев назад рассказывал ей о пожизненной любви к одной женщине? Вот и верь после этого... Впрочем, Софии было не до дворцовых интриг. Она сидела целый день дома с ребёнком, муж мотался по командировкам, ребёнок плохо ел и много плакал, жизнь казалась каким-то бесконечным потоком рутины и серости, а когда на улице шёл дождь и даже вокруг пруда нельзя было погулять, настроение портилось окончательно.
Они по-прежнему часто встречались по утрам с Роном, хотя тему семейной жизни старались избегать. В один прекрасный день София призналась, что их беседы у пруда являются чуть ли не лучшей частью её дня, и плохая погода всегда повергает её в уныние: не будет уточек, не будет Рона.
- Ну, в принципе, для того, чтобы общаться, не нужен пруд с уточками, - улыбнулся Рон, неожиданно внимательно посмотрев на Софию.
- А как же нам общаться? – смутилась София.
- Ну, я мог бы заходить к тебе в гости, если погода плохая, в то же время. На работу я иду поздно, по утрам всё равно уток кормлю, а когда на улице ненастье, мне тоже скучно. Можем посидеть, чай попить... Пригласишь в гости?
- Конечно, - улыбнулась София, - приходи, буду рада. Джошка мой спит всё равно в это время, ночью иногда колобродит, а утром всегда спит.
София вернулась домой в смятении. Что-то новое было во взгляде Рона. Да что уж там притворяться, не девочка чай, совершенно очевидно, что нового было в его взгляде. Смущало Софию не это, и даже не наличие Лилит и собственного мужа, смущало то, что этот самый человек ещё несколько месяцев назад называл себя, вполне, кажется, искренне, мужчиной одной женщины, был неким идеалом семьянина и мужа, придавал Софии веру в институт брака, в любовь, в мужчин, в конце концов. Ей хотелось верить, что так бывает, очень хотелось. Потом хотелось верить, что Рон зачах без любви, устал от злой холодной Шерил, искренне полюбил другую женщину. А теперь непонятно было, во что верить. Может, он врал с самого начала? Может, он всю жизнь гулял?
Тем не менее, сердце Софии стучало в тот день чуть быстрее: рутина быта, возня с ребёнком и вечно отсутствующий муж создали такой дефицит чего-то нового, яркого, интересного в её жизни, что даже случайный интерес Рона вызвал бурю эмоций. В молодости София любила погулять, считалась бойкой, лёгкой девушкой, часто меняла кавалеров. Замужество и рождение ребёнка заставили её осесть и присмиреть, но та, юная, дерзкая София рвалась наружу, смертельно устав от роли матроны с коляской.
***
Утиные страсти отнюдь не улеглись. Утконенавистники по прежнему гоняли «крякающее и гадящее отродье» с палками и собаками, утколюбители клеймили их на всех собраниях жильцов и исправно и без того не в меру разжиревших уток подкармливали, сотрудники общества защиты животных шутили, что разобьют на территории «Каменистого Ручья» палатку если им позвонят ещё один раз, а Рон Шульц по-прежнему цапался с Шерил Шульц на каждом собрании, вызывая язвительные усмешки и перемигивания в зале.
Шерил усиленно делала вид, что ничего не изменилось. Всегда готовая публично охаять мужа, после развода он почему-то присмирела, ни с кем не делилась и напрочь отказывалась выносить сор из избы. Что творилось в душе у Шерил знала только Шерил. Зато Лилит расцвела: из угловатого полумальчика она за год превратилась в стройную, обаятельную женщину с ослепительной улыбкой. Лилит обожала Рона и совершенно этого не скрывала, даже не возражала против того, что её любимый мужчина по-прежнему наотрез отказывался жениться и детей не хотел.
Рон слегка подтянулся и стал больше за собой следить, дамы отмечали то запах нового одеколона, то какой-нибудь оригинальный галстук, то новую оправу для очков. Но в целом Рон оставался Роном – галантный, обаятельный, помешанный на корветах. Он исправно платил алименты, проводил время с детьми, торчал по вечерам в гараже, и каждый день до работы, если позволяла погода, посвящал пятнадцать минут своим любимым уткам.
Соседи давно оставили Шульцев и Лилит в покое, тем более что ничего особо нового и интересного за год в их жизни не произошло. Ходили какие-то сплетни, что Рона пару раз видели выходящим из дома Софии, но та объяснила, что в отсутствие мотающегося по командировкам мужа ей иногда нужна мужская рука в доме, а Рон старый друг и всегда рад помочь. Софии поверили - Лилит продолжала светиться, репутация Рона была безукоризненной, и никаких поводов для перетолков ни один из них не давал.
***
Эта новость потрясла всех жителей комплекса. Рон возвращался с какого-то очередного шоу корветов, проходившего в Филадельфии, и ехал поздно ночью, поскольку шоу закончилось только в девять вечера, а с утра надо было идти на работу. Его занесло на скользкой дороге, он слетел с автострады и разбился насмерть. Глупо, бессмысленно погиб, всего через пару месяцев после пышно отмеченного сорокалетия.
София побоялась идти на похороны: испугалась, что не сможет вести себя как подобает обычной соседке, выдаст эмоции. Она слышала, что Лилит чуть не сошла с ума от горя, бьётся в истерике уже который день, она смотрела, сглатывая слёзы, на похоронную процессию из окна, она объясняла соседям наворачивающиеся при упоминании Рона слёзы острой жалостью к оставшимся без отца пацанам, она изо всех сил держалась – ещё не хватало, чтобы маленький Джошка что-то почувствовал.
Было пятничное утро, примечательное только тем, что сегодня должен был прийти Рон. Но Рон не пришёл. И уже никогда не придёт. София убиралась на кухне, стараясь не разреветься. В дверь позвонили. София открыла дверь и отпрянула – перед ней стояла Лилит, с опухшим перекошенным ненавистью лицом, красными, заплаканными глазами, дрожащими руками, свалявшимися в войлок волосами. Не дожидаясь приглашения она шагнула в коридор.
- Сссука!
- В чём дело? – всё ещё не пришла в себя София.
- Что ты дурочку-то из себя корчишь, а? Я всё знаю!
- Да в чём, собственно, дело, по какому праву ты врываешься в мой дом?
- Хочешь правильную из себя строить? На, читай! – Лилит бросила ей какую-то маленькую, обитую кожей книжку, - Читай, читай, не куксись!
Книжица отскочила от плеча и упала на пол. София с ужасом смотрела на неё: что-то останвливало её от того, чтобы поднять книжку, какое-то непонятное предчувствие. Ничего хорошего там быть не могло. Дневник? Да, скорее всего, Рон мог написать там что-то про их встречи. Софии не хотелось это читать.
- Почитай, почитай, тебе понравится, - усмехнулась Лилит.
- Что это? Дневник? – растерянно произнесла София.
- Нет, так, записная книжка. На, посмотри, не пожалеешь.
Лилит явно издевалась. Она даже сама подняла книжку, раскрыла её и дала в руки Софии. Та взяла книжку в руки и взглянула на первую страницу. Ничего интересного. Какие-то имена, даты, маленькие заметки... София вдруг увидела своё имя.
«София, соседка, 10 ам, пока ребёнок спит, 10/15»
София вгляделась: на первой странице её имя было написано раза три, каждая строчка сопровождалась маленькой заметкой, временем и датой – месяц, день.
Первая строчка была датирована где-то через неделю после ухода Рона от Шерил.
«ДжоанМари, на автошоу, приехала с мужем и скучала, в гостиничном номере, 3 часа, 9/20»
«Донна, секретарша на работе, в ланч, в кабинете, 12:30 дня, 10/02»
«Ребекка, подружка Лилит, зашла когда Лилит была в спортзале. В нашей спальне, где-то вечером, 10/07»
Дальше шла София. Потом ещё какие-то женщина, опять София, опять София...
Рон исписал три с половиной страницы. Последняя запись датировалась днём его смерти:
«Селин, автошоу, работает моделью, демонстрирует новые корветы, у меня в номере, 4 рм, 8/31»
София не могла оторвать взгляд от книжки: никаких других записей там не содержалось, никаких объяснений, размышлений, впечатлений, даже описаний женщин. Только имена, даты, места, иногда обстоятельства. За одиннадцать месяцев – 17 женщин, некоторые по нескольку раз, София – аж четырнадцать раз, рекорд. Сомнительный рекорд, усмехнулась про себя София. Каждый раз он отмечал их встречу примерно одинаковой записью.
София подняла глаза на Лилит. Она ничего не чувствовала, внутри было пусто.
- Откуда это?
- Лежало в его корвете, на котором он разбился. Мне сегодня принесли вещи. Я же к его машинам близко не подходила, никогда в глаза эту книжку не видела.
- Лилит, прости... Хотя мне кажется, что дело было не во мне. Тут вон сколько нас… Я не пыталась увести его от тебя, мне просто нужно было что-то, жизнь у меня такая…. – София поняла, что не может закончить это предложение.
- Да не в тебе, не в тебе, ты меня тоже прости, я как это увидела, полностью потеряла контроль над собой.
- Лилит, ты знала?
- Знала? – Лилит прорвало – да ты имеешь представление, как часто у него был секс с бывшей женой?
- Ты о чём? При чём тут Шерил?
- При том, они трахались от силы пару раз в месяц, а то и того реже, и он никогда, ни разу, ей не изменил! Она холодная была, между прочим, он это сам говорил. Но всё равно: «любовь моей жизни, любовь моей жизни». Я даже привыкла жить в её тени – в тени любви его жизни. Между прочим, я ему глаза открыла. У нас был потрясающий секс, почти каждый день, все эти месяцы. Каждый день, когда он был дома, мы занимались любовью! Да так, что люстра звенела. Он говорил, что ничего подобного в его жизни не было. Что не удивительно, учитывая, что никого кроме Шерил у него не было.
- Зачем ты мне всё это рассказываешь?
- Потому что я не понимаю, как его хватило ещё на семнадцать женщин меньше чем за год, да на некоторых, вроде тебя, ещё по нескольку раз. Ты хоть понимаешь, что он имел тебя утром, какую-нибудь секретаршу днём, а меня вечером? Посмотри, тут аж три таких дня отмечено! Или сразу двух баб на автошоу – вот, дважды, в январе и апреле. Как он мог? Я же любила его!
Лилит без сил прислонилась к стенке и тихо заплакала.
- Ненавижу, ненавижу!
- Лилит, перестань, - София побежала за стаканом воды.
- Да брось ты, - зубы Лилит стучали о край стакана, - что перестань? Лучше бы его не было в моей жизни. Я даже рада, что он погиб, вот.
- Ты не можешь так говорить!
- Да? Я могу говорить что хочу. Было бы ещё сколько-то там лет лжи и лицемерия, перетрахал бы ещё сто баб. Всё, любовь его жизни кончилось, а мы так – наполнитель. С цепи сорвался. Я не хочу быть наполнителем. Я рада, что он погиб, и не стесняюсь этого, - Лилит поставила стакан на тумбочку и пошла к двери, - Я ещё суке этой книжку покажу, пусть полюбуется, выдра разряженная, «любовь жизни», как вам нравится...
Лилит выбежала из квартиры, хлопнув дверью.
Из спальны вышел, ковыляя, Джошка.
- Мами, сьто слусилось?
- Ничего Джошик, ничего, у тёти горе, ей плохо, я её утешала.
- Но тебе тозе плёхо, мами, я визу, - Джошка обнял мамину ногу.
- Всё хорошо, Джошик, всё хорошо, - София присела на корточки, обняла сына и дала волю слезам, - завтра папа приедет, Джошка, ты соскучился? Я вот очень соскучилась...
***
Утро было пасмурное, но София всё равно одела Джошика и пошла гулять к пруду. В последнее время ей тяжело было оставаться одной дома, особенно по утрам, пока сын спал. На улице было прохладно, София куталась в шарф и не слишком смотрела по сторонам. Кто-то кормил уток. Обычно уток в это время, в будний день, кормил только Рон. София прогнала от себя мысли о Роне. Опять он, везде он, лучше подумать о чём-нибудь другом. Нет, всё-таки интересно, кто там кормит уток? Кто-то из новых жильцов, наверное.
- Доброе утро, - вежливо сказала София спине в пальто.
Спина выпрямилась, человек обернулся.
- Шерил? – я тебя не узнала....
Шерил бросила уткам последний кусочек хлеба, встала и пошла домой. Мимо Софии. Не здороваясь.
Жилой комплекс назывался романтически, «Каменистый Ручей», и выглядел соответствующе: эдакий кусочек Бенилюкса с глянцевой туристической открытки - кирпичные домики, черепичные крыши, горящие по вечерам перед каждой дверью фонарики с жестяными завитушками по бокам, зелёные аллеи, клумбы с цветами, и пруд с фонтанчиком посередине. Вокруг пруда – скамеечки, а в пруду – утки. Как ни странно, страсти вокруг жизнерадостно крякающих братьев наших меньших кипели просто латиноамериканские. Те, кто жили подальше от пруда, уточек обожали и считали колоритным дополнением к псевдофламандскому пейзажу. Детишки визжали от восторга при виде пушистого утиного потомства; уток всячески ублажали и щедро кормили. Жильцы, чьи окна и двери выходили к пруду (за что ими были заплачены весьма дополнительные деньги), уток ненавидели лютой ненавистью за вечно загаженные веранды и проходы, гоняли их почём зря и ссорились с теми, кто уток подкармливал. Все жители комплекса чётко делились на утколюбителей и утконенавистников, и между ними шла упорная борьба. Последние даже как-то приобрели лебедя – кто-то рассказал, что утки в тех водоёмах, где лебеди обитают, не селятся. Затея, правда, не прошла: на второй день лебедя укусила обитающая в пруду черепаха, утколюбители быстренько позвонили в общество защиты животных, те приехали и лебедя забрали, от греха подальше. Потом утконенавистники пробовали гонять уток с собаками – но как только собаки уходили домой, утки возвращались, к тому же утколюбители публично стыдили своих соседей за негуманное отношение к пернатым и грозились опять настучать в общество защиты животных. В итоге утконенавистники капитулировали, но затребовали регулярную чистку своих веранд на общественные деньги. На том и порешили: между враждующими партиями установилось некое подобие перемирия, хотя миром там и не пахло: стороны едва здоровались.
***
Рон Шульц был уникален тем, что уток любил и кормил, хотя жил прямо у водоёма и отходы утиного пищеварения со своего дворика очищал с завидной регулярностью. Но это казалось ему сравнительно небольшой платой за утиную компанию. При всей своей занятости, Рон находил 15-20 минут каждое утро для того, чтобы посидеть на лавочке у пруда и покормить своих пернатых друзей. Он единственный среди жителей «с окнами на пруд» выступал на собраниях в защиту утколюбителей. После чего вставала его жена и начинала опровергать всё, что только что сказал муж. Обругать своего мужа прилюдно было одним из любимых занятий мадам Шульц: почти все обитатели комплекса рано или поздно должны были выслушивать истории о том, какой он некудышный хозяин, невнимательный муж, эгоист, интересующийся только работой, гадящими везде утками и корветами. Рон, если присутствовал при этих тирадах, только смущённо улыбался и бормотал: «Ну что ты, дорогая, ну перестань, ну чем тебе мешают мои корветы?».
Корветы были страстью Рона. Он покупал старые, ржавые машины и часами пропадал в гараже, восстанавливая их до первоначального блеска. Продать своё детище он, естественно, не мог, поэтому в гараже Рона стояло три сверкающих корвета, и ещё два красовались снаружи по причине нехватки места. На одном Рон ездил сам, а к остальным никто не смел прикасаться. Несколько раз в году он ездил на автомобильные шоу, в последние годы его часто приглашали туда судьёй. О корветах Роб мог говорить часами, сравнивать шоу корветов с выставкой собак (по крайней мере он свои детища любил не меньше) , рассказывать, как во время соревнования судья должен пройтись пальцем по каждой детальке мотора – чем дальше запрятанной, тем лучше – и убедиться, что ни на одной нет пыли или грязи, как каждая деталь должна сверкать и переливаться, как правильно полировать корвет, снаружи и изнутри, как машины одного и того же года ценятся по-разному, в зависимости от места и точного времени изготовления...
Честно говоря, Софию его бесконечная болтовня о корветах тоже утомляла, но в целом Рон ей нравился: добродушный, симпатичный дядька, с широкой душой и ясной улыбкой. София в утиных войнах не участвовала, хотя жила далеко от пруда и гулять со своим новорождённым ребёнком вокруг пруда очень любила. Тем не менее, она относилась к тому типу людей, которые всегда ставят себя на место других: аргументы жителей околопрудных домиков были ей понятны, она и сама не хотела бы перешагивать каждое утро через кучки утиного дерьма, особенно с детской коляской в руках. К тому же Софии только что исполнилось двадцать шесть, большинство утконенавистников были намного старше, а уважение к старшим было привито ей с детства.
Утки и стали причиной их с Роном знакомства. София, нагулявшись с утра по комплексу и усыпив ребёнка, садилась на скамеечку, Рон приходил кормить уток, они общались, даже подружились. Принадлежность Рона к «чужому» лагерю частенько была темой их бесед.
- Что, Рон, жена не ругает, когда ты уток кормишь? – слегка поддразнивала София.
- Ругает, как не без этого. Ну, да она меня по каждому поводу ругает, я уж привык. А уткам есть надо.
- Да ладно тебе, смотри, какие они жирные, кормят их тут задaрма, разленились совсем.
- Точно, Шерил моя говорит, что утки у нас на бессрочном пособии по безработице. Зачем работать, если и так платят?
- Забавно, и ведь верно, - улыбнулась София.
- Так она часто бывает права, я ж понимаю. Всё с корветами вожусь, а дома кран течёт и в подвале на стене трещина... Но это не моё, не могу. Не могу делать то, что ненавижу, вот такой я человек.
- Я её в чём-то понимаю, конечно, но я бы, если честно, предпочла, чтобы она ругала тебя наедине: всем соседям это слушать поднадоело.
- Ты права, но что делать? Вот такая она у меня. Мы двадцать лет вместе, я привык как-то. Когда любишь, то всё это кажется такой мелочью...
- Понимаю… Слушай, а у вас с Шерил была любовь с первого взгляда?
- У меня – да. Знаешь, мы же ещё подростками познакомились, я как увидел её, так на всю жизнь и влюбился.
- А она?
- А она ноль внимания. Я и так, и сяк – не хотела она со мной встречаться. Я к отцу её на работу устроился, только чтоб поближе быть. Думаю, отец на неё и надавил: мол, парень славный, видный, мастеровой, нечего артачиться. Она сначала сопротивлялась, но я не отставал, и в итоге она начала со мной гулять. Ты не думай, у неё много ухажёров было – девка-то красивая, - но несерьёзные все. А я сразу к отцу пошёл руки её просить. Семья там строгая была, религиозная, слово отца – закон. Вот так и поженились...
- А дальше что?
- А что дальше? Я на седьмом небе от счастья был, мечта моя сбылась. Любил её очень, и сейчас люблю, всю жизнь её одну люблю.
- И так вот прямо ни разу на сторону не посмотрел?
- Вот веришь ли, нет. И вроде возможностей полно было, езжу много по работе, и на шоу автомобильные, и мужик я вроде ничего, женщины часто западают, но нет, я Шерил никогда не изменял. Это первая и единственная женщина в моей жизни.
- Могу только позавидовать, - вздохнула София.
- Да ладно, чего завидовать, я вот в последнее время всё чаще задаюсь вопросом: а она любила меня хоть когда-нибудь?
- Ну, на этот вопрос только она может ответить.
- Не уверен, что хочу знать ответ, - Рон спохватился, что его слегда занесло, и прервал беседу. Пора было идти на работу.
София целый день думала о Шульцах. О красивой, яркой, стройной, всегда со вкусом одетой Шерил, за которой ухаживали, которой добивались, которой готовы были простить сволочной характер и двадцать лет пиления. О симпатичном, интересном, мягком Роне, всю жизнь хранившем верность этой женщине. Потом невольно начала думать о себе: о том, как мало её обхаживали, как мало ей по жизни прощали. Вот и сейчас муж в очередной командировке, а что он там делает, где он, с кем он – одному богу известно. Вот даётся ведь одним так много, а другим так мало. Не ценит Шерил мужа, ох не ценит, как будто нельзя кого-то нанять кран починить. Как будто увлечение корветами это вредная привычка или болезнь. Не алкоголик ведь, не бабник, ну, любит свои корветы – и что? Нет, ей всё мало, Шерил этой. Она бы на её месте…
***
Сплетничать о Шульцах жители «Каменистого Ручья» очень любили: засилие сверкающих корветов перед гаражом, красавица-жена, вечно пилящая своего мужа, милый, влюблённый в неё Рон, безропотно это сносящий, принадлежность к разным лагерям в утиной войне – всё это давало богатую пищу кривотолкам. Поэтому когда Рон в один прекрасный день собрал вещи и ушёл к Лилит, это стало новостью недели, даже месяца. К Лилит! Которой нет ещё тридцати! Весь комплекс бурлил, шептался и шушукался: вы слышали? Нет, вы представляете? Вот так прожил двадцать лет и вдруг ушёл! Лилит давно строила Рону глазки, над ней даже посмеивались: мол, не знаешь что-ли, что Рон Шульц на других женщин не смотрит? Он ведь на неё никогда особого внимания не обращал. А тут вдруг пришёл и сказал: давай вместе жить. Нет, конечно, винить его трудно, Шерил кого хочешь доведёт, но если уж кто-то умел сносить её характер, так это Рон. Вот тебе и раз... Слава богу, хоть живёт близко, детей будет часто видеть.
Ближе некуда – Лилит жила на соседней улице, чуть подальше от пруда, и была главной активисткой среди утколюбителей. На почве защиты уток они и познакомились. Выбор Рона многих удивил: эта бойкая, похожая на мальчика, женщина, внешне и в подмётки не годилась элегантной и женственной Шерил. Зато молодая, улыбчивая, характер лёгкий. Впрочем, кто их, мужиков, знает, одному богу известно, что его в ней привлекло.
Внешне ничего не изменилось. Рон по-прежнему ходил на работу, кормил уточек, натирал до зеркального блеска свои корветы, таскал сыновей-подростков на бейсбольные тренировки, обаятельно всем улыбался. Спрашивать его или ходящую с гордо поднятой головой и поджатыми губами Шерил о причине разрыва соседи боялись, и потому решили «прощупать» Лилит. Та поделилась с парой подружек, а от них уже новости разлетелись по всему комплексу.
Оказывается, Рон, после очередной словесной порки, решил задать жене так долго мучавший его вопрос: любила ли она его хоть когда-нибудь. Почему он задался этим вопросом именно сейчас, после двадцати лет совместной жизни, никто не знал: любопытство списали на кризис сорокалетия. Всё-таки мужику сорок через год, переосмысление ценностей происходит, с кем не бывает. Ответ был предсказуем: нет, не любила, никогда не любила. И он, Рон, мол, прекрасно это знает, его её любовь и не интересовала никогда, он просто хотел своё получить, не прямо так через папочку. Получил? Доволен? Чего жалуешься тогда? Зачем задавать идиотские вопросы через двадцать лет?
После всего, что она наговорила ему за последние годы, Шерил особой реакции на эту тираду не ожидала. Говорила ведь вещи и похуже, и при людях. Но Рон вдруг неожиданно заявил, что жить с ней больше не может. Спокойно так сказал, и начал собирать вещи.
Шерил закатила истерику: отсутствие любви не повод для развода, она без неё двадцать лет жила и ещё бы прожила, в её семье о разводах слыхать не слыхивали, это грех, это позор. Шерил никак в толк не могла взять, что за вожжа попала мужу под хвост: какая любовь? Её там и не было никогда, она считала это самоочевидным, тема в семье не обсуждалась. Есть же семья, дети, в конце концов, нельзя же так! Романтик хренов, любви ему подавай.
А Рон тем временем спокойненько пошёл к Лилит, выяснил, что его там с удовольствием примут, и вернулся вывозить из гаража корветы. Кроме корветов и личных вещей всё оставил жене и ушёл в тот же день.
Как ни странно, Рона никто не винил, даже собственный сыновья: представив жизнь с Шерил, какой бы красивой она ни была, все только вздыхали и руками махали – пусть хоть вторую половину жизни в миру и покое поживёт, достаточно ему. В любом случае, Рон на реакцию окружающих особого внимания не обращал. Он стал спокойно жить с Лилит, как будто всегда только с ней и был. Разговоры о женитьбе, правда, отклонял, говорил, что в эту петлю он больше не полезет.
***
Софию новости о переезде Рона потрясли. Не этот ли мужчина ещё пару месяцев назад рассказывал ей о пожизненной любви к одной женщине? Вот и верь после этого... Впрочем, Софии было не до дворцовых интриг. Она сидела целый день дома с ребёнком, муж мотался по командировкам, ребёнок плохо ел и много плакал, жизнь казалась каким-то бесконечным потоком рутины и серости, а когда на улице шёл дождь и даже вокруг пруда нельзя было погулять, настроение портилось окончательно.
Они по-прежнему часто встречались по утрам с Роном, хотя тему семейной жизни старались избегать. В один прекрасный день София призналась, что их беседы у пруда являются чуть ли не лучшей частью её дня, и плохая погода всегда повергает её в уныние: не будет уточек, не будет Рона.
- Ну, в принципе, для того, чтобы общаться, не нужен пруд с уточками, - улыбнулся Рон, неожиданно внимательно посмотрев на Софию.
- А как же нам общаться? – смутилась София.
- Ну, я мог бы заходить к тебе в гости, если погода плохая, в то же время. На работу я иду поздно, по утрам всё равно уток кормлю, а когда на улице ненастье, мне тоже скучно. Можем посидеть, чай попить... Пригласишь в гости?
- Конечно, - улыбнулась София, - приходи, буду рада. Джошка мой спит всё равно в это время, ночью иногда колобродит, а утром всегда спит.
София вернулась домой в смятении. Что-то новое было во взгляде Рона. Да что уж там притворяться, не девочка чай, совершенно очевидно, что нового было в его взгляде. Смущало Софию не это, и даже не наличие Лилит и собственного мужа, смущало то, что этот самый человек ещё несколько месяцев назад называл себя, вполне, кажется, искренне, мужчиной одной женщины, был неким идеалом семьянина и мужа, придавал Софии веру в институт брака, в любовь, в мужчин, в конце концов. Ей хотелось верить, что так бывает, очень хотелось. Потом хотелось верить, что Рон зачах без любви, устал от злой холодной Шерил, искренне полюбил другую женщину. А теперь непонятно было, во что верить. Может, он врал с самого начала? Может, он всю жизнь гулял?
Тем не менее, сердце Софии стучало в тот день чуть быстрее: рутина быта, возня с ребёнком и вечно отсутствующий муж создали такой дефицит чего-то нового, яркого, интересного в её жизни, что даже случайный интерес Рона вызвал бурю эмоций. В молодости София любила погулять, считалась бойкой, лёгкой девушкой, часто меняла кавалеров. Замужество и рождение ребёнка заставили её осесть и присмиреть, но та, юная, дерзкая София рвалась наружу, смертельно устав от роли матроны с коляской.
***
Утиные страсти отнюдь не улеглись. Утконенавистники по прежнему гоняли «крякающее и гадящее отродье» с палками и собаками, утколюбители клеймили их на всех собраниях жильцов и исправно и без того не в меру разжиревших уток подкармливали, сотрудники общества защиты животных шутили, что разобьют на территории «Каменистого Ручья» палатку если им позвонят ещё один раз, а Рон Шульц по-прежнему цапался с Шерил Шульц на каждом собрании, вызывая язвительные усмешки и перемигивания в зале.
Шерил усиленно делала вид, что ничего не изменилось. Всегда готовая публично охаять мужа, после развода он почему-то присмирела, ни с кем не делилась и напрочь отказывалась выносить сор из избы. Что творилось в душе у Шерил знала только Шерил. Зато Лилит расцвела: из угловатого полумальчика она за год превратилась в стройную, обаятельную женщину с ослепительной улыбкой. Лилит обожала Рона и совершенно этого не скрывала, даже не возражала против того, что её любимый мужчина по-прежнему наотрез отказывался жениться и детей не хотел.
Рон слегка подтянулся и стал больше за собой следить, дамы отмечали то запах нового одеколона, то какой-нибудь оригинальный галстук, то новую оправу для очков. Но в целом Рон оставался Роном – галантный, обаятельный, помешанный на корветах. Он исправно платил алименты, проводил время с детьми, торчал по вечерам в гараже, и каждый день до работы, если позволяла погода, посвящал пятнадцать минут своим любимым уткам.
Соседи давно оставили Шульцев и Лилит в покое, тем более что ничего особо нового и интересного за год в их жизни не произошло. Ходили какие-то сплетни, что Рона пару раз видели выходящим из дома Софии, но та объяснила, что в отсутствие мотающегося по командировкам мужа ей иногда нужна мужская рука в доме, а Рон старый друг и всегда рад помочь. Софии поверили - Лилит продолжала светиться, репутация Рона была безукоризненной, и никаких поводов для перетолков ни один из них не давал.
***
Эта новость потрясла всех жителей комплекса. Рон возвращался с какого-то очередного шоу корветов, проходившего в Филадельфии, и ехал поздно ночью, поскольку шоу закончилось только в девять вечера, а с утра надо было идти на работу. Его занесло на скользкой дороге, он слетел с автострады и разбился насмерть. Глупо, бессмысленно погиб, всего через пару месяцев после пышно отмеченного сорокалетия.
София побоялась идти на похороны: испугалась, что не сможет вести себя как подобает обычной соседке, выдаст эмоции. Она слышала, что Лилит чуть не сошла с ума от горя, бьётся в истерике уже который день, она смотрела, сглатывая слёзы, на похоронную процессию из окна, она объясняла соседям наворачивающиеся при упоминании Рона слёзы острой жалостью к оставшимся без отца пацанам, она изо всех сил держалась – ещё не хватало, чтобы маленький Джошка что-то почувствовал.
Было пятничное утро, примечательное только тем, что сегодня должен был прийти Рон. Но Рон не пришёл. И уже никогда не придёт. София убиралась на кухне, стараясь не разреветься. В дверь позвонили. София открыла дверь и отпрянула – перед ней стояла Лилит, с опухшим перекошенным ненавистью лицом, красными, заплаканными глазами, дрожащими руками, свалявшимися в войлок волосами. Не дожидаясь приглашения она шагнула в коридор.
- Сссука!
- В чём дело? – всё ещё не пришла в себя София.
- Что ты дурочку-то из себя корчишь, а? Я всё знаю!
- Да в чём, собственно, дело, по какому праву ты врываешься в мой дом?
- Хочешь правильную из себя строить? На, читай! – Лилит бросила ей какую-то маленькую, обитую кожей книжку, - Читай, читай, не куксись!
Книжица отскочила от плеча и упала на пол. София с ужасом смотрела на неё: что-то останвливало её от того, чтобы поднять книжку, какое-то непонятное предчувствие. Ничего хорошего там быть не могло. Дневник? Да, скорее всего, Рон мог написать там что-то про их встречи. Софии не хотелось это читать.
- Почитай, почитай, тебе понравится, - усмехнулась Лилит.
- Что это? Дневник? – растерянно произнесла София.
- Нет, так, записная книжка. На, посмотри, не пожалеешь.
Лилит явно издевалась. Она даже сама подняла книжку, раскрыла её и дала в руки Софии. Та взяла книжку в руки и взглянула на первую страницу. Ничего интересного. Какие-то имена, даты, маленькие заметки... София вдруг увидела своё имя.
«София, соседка, 10 ам, пока ребёнок спит, 10/15»
София вгляделась: на первой странице её имя было написано раза три, каждая строчка сопровождалась маленькой заметкой, временем и датой – месяц, день.
Первая строчка была датирована где-то через неделю после ухода Рона от Шерил.
«ДжоанМари, на автошоу, приехала с мужем и скучала, в гостиничном номере, 3 часа, 9/20»
«Донна, секретарша на работе, в ланч, в кабинете, 12:30 дня, 10/02»
«Ребекка, подружка Лилит, зашла когда Лилит была в спортзале. В нашей спальне, где-то вечером, 10/07»
Дальше шла София. Потом ещё какие-то женщина, опять София, опять София...
Рон исписал три с половиной страницы. Последняя запись датировалась днём его смерти:
«Селин, автошоу, работает моделью, демонстрирует новые корветы, у меня в номере, 4 рм, 8/31»
София не могла оторвать взгляд от книжки: никаких других записей там не содержалось, никаких объяснений, размышлений, впечатлений, даже описаний женщин. Только имена, даты, места, иногда обстоятельства. За одиннадцать месяцев – 17 женщин, некоторые по нескольку раз, София – аж четырнадцать раз, рекорд. Сомнительный рекорд, усмехнулась про себя София. Каждый раз он отмечал их встречу примерно одинаковой записью.
София подняла глаза на Лилит. Она ничего не чувствовала, внутри было пусто.
- Откуда это?
- Лежало в его корвете, на котором он разбился. Мне сегодня принесли вещи. Я же к его машинам близко не подходила, никогда в глаза эту книжку не видела.
- Лилит, прости... Хотя мне кажется, что дело было не во мне. Тут вон сколько нас… Я не пыталась увести его от тебя, мне просто нужно было что-то, жизнь у меня такая…. – София поняла, что не может закончить это предложение.
- Да не в тебе, не в тебе, ты меня тоже прости, я как это увидела, полностью потеряла контроль над собой.
- Лилит, ты знала?
- Знала? – Лилит прорвало – да ты имеешь представление, как часто у него был секс с бывшей женой?
- Ты о чём? При чём тут Шерил?
- При том, они трахались от силы пару раз в месяц, а то и того реже, и он никогда, ни разу, ей не изменил! Она холодная была, между прочим, он это сам говорил. Но всё равно: «любовь моей жизни, любовь моей жизни». Я даже привыкла жить в её тени – в тени любви его жизни. Между прочим, я ему глаза открыла. У нас был потрясающий секс, почти каждый день, все эти месяцы. Каждый день, когда он был дома, мы занимались любовью! Да так, что люстра звенела. Он говорил, что ничего подобного в его жизни не было. Что не удивительно, учитывая, что никого кроме Шерил у него не было.
- Зачем ты мне всё это рассказываешь?
- Потому что я не понимаю, как его хватило ещё на семнадцать женщин меньше чем за год, да на некоторых, вроде тебя, ещё по нескольку раз. Ты хоть понимаешь, что он имел тебя утром, какую-нибудь секретаршу днём, а меня вечером? Посмотри, тут аж три таких дня отмечено! Или сразу двух баб на автошоу – вот, дважды, в январе и апреле. Как он мог? Я же любила его!
Лилит без сил прислонилась к стенке и тихо заплакала.
- Ненавижу, ненавижу!
- Лилит, перестань, - София побежала за стаканом воды.
- Да брось ты, - зубы Лилит стучали о край стакана, - что перестань? Лучше бы его не было в моей жизни. Я даже рада, что он погиб, вот.
- Ты не можешь так говорить!
- Да? Я могу говорить что хочу. Было бы ещё сколько-то там лет лжи и лицемерия, перетрахал бы ещё сто баб. Всё, любовь его жизни кончилось, а мы так – наполнитель. С цепи сорвался. Я не хочу быть наполнителем. Я рада, что он погиб, и не стесняюсь этого, - Лилит поставила стакан на тумбочку и пошла к двери, - Я ещё суке этой книжку покажу, пусть полюбуется, выдра разряженная, «любовь жизни», как вам нравится...
Лилит выбежала из квартиры, хлопнув дверью.
Из спальны вышел, ковыляя, Джошка.
- Мами, сьто слусилось?
- Ничего Джошик, ничего, у тёти горе, ей плохо, я её утешала.
- Но тебе тозе плёхо, мами, я визу, - Джошка обнял мамину ногу.
- Всё хорошо, Джошик, всё хорошо, - София присела на корточки, обняла сына и дала волю слезам, - завтра папа приедет, Джошка, ты соскучился? Я вот очень соскучилась...
***
Утро было пасмурное, но София всё равно одела Джошика и пошла гулять к пруду. В последнее время ей тяжело было оставаться одной дома, особенно по утрам, пока сын спал. На улице было прохладно, София куталась в шарф и не слишком смотрела по сторонам. Кто-то кормил уток. Обычно уток в это время, в будний день, кормил только Рон. София прогнала от себя мысли о Роне. Опять он, везде он, лучше подумать о чём-нибудь другом. Нет, всё-таки интересно, кто там кормит уток? Кто-то из новых жильцов, наверное.
- Доброе утро, - вежливо сказала София спине в пальто.
Спина выпрямилась, человек обернулся.
- Шерил? – я тебя не узнала....
Шерил бросила уткам последний кусочек хлеба, встала и пошла домой. Мимо Софии. Не здороваясь.
